Неточные совпадения
Олентьев второпях выстрелил в упор, даже
не приставляя приклада ружья к плечу, — и
очень удачно.
Спустившись с дерева, я присоединился к отряду. Солнце уже стояло низко над горизонтом, и надо было торопиться разыскать воду, в которой и люди и лошади
очень нуждались. Спуск с куполообразной горы был сначала пологий, но потом сделался крутым. Лошади спускались, присев на задние ноги. Вьюки лезли вперед, и, если бы при седлах
не было шлей, они съехали бы им на голову. Пришлось делать длинные зигзаги, что при буреломе, который валялся здесь во множестве, было делом далеко
не легким.
Эти протоки тянутся широкой полосой по обе стороны реки и образуют такой лабиринт, в котором
очень легко заблудиться, если
не держаться главного русла и польститься на какой-нибудь рукав в надежде сократить расстояние.
Наибольшая глубина его равна 10 м. Этот медленный процесс заполнения озера песком и илом продолжается и теперь. Вследствие мелководья оно
очень бурное. Небольшое волнение уже достигает дна, поэтому прибой создается
не только у берегов, но и посредине.
Он
очень сердился, когда я его
не слушал.
Вьюками были брезентовые мешки и походные ящики, обитые кожей и окрашенные масляной краской. Такие ящики удобно переносимы на конских вьюках, помещаются хорошо в лодках и на нартах. Они служили нам и для сидений и столами. Если
не мешать имущество в ящиках и
не перекладывать его с одного места на другое, то
очень скоро запоминаешь, где что лежит, и в случае нужды расседлываешь ту лошадь, которая несет искомый груз.
Известно, что домашние куры
очень чувствительны к перемене погоды. Впрочем, они часто и ошибаются. Достаточно иногда небу немного проясниться, чтобы петухи тотчас начали перекликаться. Но на этот раз они
не ошиблись. Вскоре туман действительно поднялся кверху, кое-где проглянуло синее небо, а вслед за тем появилось и солнышко.
В горах растительный слой почвы
очень незначителен, поэтому корни деревьев
не углубляются в землю, а распространяются по поверхности.
Его
очень трудно убить так, чтобы
не испортить шкуру; она разрывается на части от одной дробинки.
Меня эта картина
очень заинтересовала. Я подошел ближе и стал наблюдать. На колоднике лежали сухие грибки, корешки и орехи. Та к как ни грибов, ни кедровых орехов в лесу еще
не было, то, очевидно, бурундук вытащил их из своей норки. Но зачем? Тогда я вспомнил рассказы Дерсу о том, что бурундук делает большие запасы продовольствия, которых ему хватает иногда на 2 года. Чтобы продукты
не испортились, он время от времени выносит их наружу и сушит, а к вечеру уносит обратно в свою норку.
Спускаться по таким оврагам
очень тяжело. В особенности трудно пришлось лошадям. Если графически изобразить наш спуск с Сихотэ-Алиня, то он представился бы в виде мелкой извилистой линии по направлению к востоку. Этот спуск продолжался 2 часа. По дну лощины протекал ручей. Среди зарослей его почти
не было видно. С веселым шумом бежала вода вниз по долине, словно радуясь тому, что наконец-то она вырвалась из-под земли на свободу. Ниже течение ручья становилось спокойнее.
Птички эти доверчиво подпускали к себе человека и только в том случае, когда я уж
очень близко к ним подходил, улетали,
не торопясь.
И действительно, одного такого ястреба я вспугнул из травы, что было
очень странно, так как ноги его совсем
не приспособлены к хождению по земле.
В горах расстояния
очень обманчивы. Мы шли целый день, а горный хребет, служащий водоразделом между реками Сандагоу и Сыдагоу, как будто тоже удалялся от нас. Мне
очень хотелось дойти до него, но вскоре я увидел, что сегодня нам это сделать
не удастся. День приближался к концу; солнце стояло почти у самого горизонта. Нагретые за день камни сильно излучали теплоту. Только свежий ветер мог принести прохладу.
Спуск с хребта был
не легче подъема. Люди часто падали и больно ушибались о камни и сучья валежника. Мы спускались по высохшему ложу какого-то ручья и опять долго
не могли найти воды. Рытвины, ямы, груды камней, заросли чертова дерева, мошка и жара делали эту часть пути
очень тяжелой.
Перед рассветом с моря потянул туман. Он медленно взбирался по седловинам в горы. Можно было ждать дождя. Но вот взошло солнце, и туман стал рассеиваться. Такое превращение пара из состояния конденсации в состояние нагретое, невидимое, в Уссурийском крае всегда происходит
очень быстро.
Не успели мы согреть чай, как от морского тумана
не осталось и следа; только мокрые кустарники и трава еще свидетельствовали о недавнем его нашествии.
Он хотел идти назад и искать свою трубку, но я советовал ему подождать, в надежде, что люди, идущие сзади, найдут его трубку и принесут с собой. Мы простояли 20 минут. Старику, видимо,
очень хотелось курить. Наконец он
не выдержал, взял ружье и сказал...
Я решил остаться здесь на ночь. Мне
очень хотелось поохотиться на солонцах, тем более что у нас давно
не было мяса и мы уже четвертые сутки питались одними сухарями.
Вместе с Дерсу мы выработали такой план: с реки Фудзина пойти на Ното, подняться до ее истоков, перевалить через Сихотэ-Алинь и по реке Вангоу снова выйти на Тадушу. Дерсу знал эти места
очень хорошо, и потому расспрашивать китайцев о дороге
не было надобности.
Чтобы мясо
не испортилось, я выпотрошил кабана и хотел было уже идти на бивак за людьми, но опять услышал шорох в лесу. Это оказался Дерсу. Он пришел на мои выстрелы. Я
очень удивился, когда он спросил меня, кого я убил. Я мог и промахнуться.
Я хотел было идти к убитым животным, но Дерсу
не пустил меня, сказав, что это
очень опасно, потому что среди них могли быть раненые.
Убить оленя во время рева
очень легко. Самцы, ослепленные страстью, совершенно
не замечают опасности и подходят к охотнику, когда он их подманивает рожком, почти вплотную. Мясом мы были вполне обеспечены, поэтому я
не пустил казаков на охоту, но сам решил пойти в тайгу ради наблюдений.
Мне
очень хотелось убить медведя. «Другие бьют медведей один на один, — думал я, — почему бы мне
не сделать то же?» Охотничий задор разжег во мне чувство тщеславия, и я решил попытать счастья.
Когда я
очень близко подходил к ним, они
не улетали, а только немного отплывали в сторону, и, видимо, совершенно
не боялись человека.
В верховьях реки небольшими рощицами встречается также тис. Этот представитель реликтовой флоры нигде в крае
не растет сплошными лесонасаждениями; несмотря на возраст в 300–400 лет, он
не достигает больших размеров и
очень скоро становится дуплистым.
16-го числа выступить
не удалось. Задерживали проводники-китайцы. Они явились на другой день около полудня. Тазы провожали нас от одной фанзы до другой, прося зайти к ним хоть на минутку. По адресу Дерсу сыпались приветствия, женщины и дети махали ему руками. Он отвечал им тем же. Так от одной фанзы до другой, с постоянными задержками, мы дошли наконец до последнего тазовского жилья, чему я, откровенно говоря,
очень порадовался.
За ночь река Кулумбе замерзла настолько, что явилась возможность идти по льду. Это
очень облегчило наше путешествие. Сильным ветром снег с реки смело. Лед крепчал с каждым днем. Тем
не менее на реке было много еще проталин. От них подымался густой туман.
По пути около устьев рек Мацангоу [Ма-чан-гоу — долина с пастбищами для лошадей.], Сыфангоу [Сы-фан-гоу — четырехугольная долина.] и Гадала виднелись пустые удэгейские летники. В некоторых местах рыба еще
не была убрана. Для укарауливания ее от ворон туземцы оставили собак. Последние несли сторожевую службу
очень исправно. Каждый раз, как только показывались пернатые воровки, они бросались на них с лаем и отгоняли прочь.
Мне самому китаец этот казался подозрительным и
очень не нравились его заискивания и фамильярность.
Все иманские китайцы хорошо вооружены и живут
очень зажиточно. Они относились к нам крайне враждебно. На мои вопросы о дороге и о численности населения они отвечали грубо: «Бу чжи дао» (
не знаю), а некоторые говорили прямо: «Знаю, да
не сказу ».
За эти дни мы
очень утомились. Хотелось остановиться и отдохнуть. По рассказам удэгейцев, впереди было большое китайское селение Картун. Там мы думали продневать, собраться с силами и, если возможно, нанять лошадей. Но нашим мечтам
не суждено было сбыться.
На левом берегу Имана, у подножия отдельно стоящей сопки, расположилось 4 землянки: это было русское селение Котельное. Переселенцы только что прибыли из России и еще
не успели обстроиться как следует. Мы зашли в одну мазанку и попросились переночевать. Хозяева избушки оказались
очень радушными. Они стали расспрашивать нас, кто мы такие и куда идем, а потом принялись пенять на свою судьбу.
Я втайне лелеял мысль, что на этот раз Дерсу поедет со мной в Хабаровск. Мне
очень жаль было с ним расставаться. Я заметил, что последние дни он был ко мне как-то особенно внимателен, что-то хотел сказать, о чем-то спросить и, видимо,
не решался. Наконец, преодолев свое смущение, он попросил патронов. Из этого я понял, что он решил уйти.
Утром я проснулся рано. Первая мысль, которая мне доставила наслаждение, было сознание, что более нести котомку
не надо. Я долго нежился в кровати. Затем оделся и пошел к начальнику Иманского участка Уссурийского казачьего войска Г.Ф. Февралеву. Он принял меня
очень любезно и выручил деньгами.