Неточные совпадения
Так было в народе, так будет в русской революционной интеллигенции XIX в., тоже раскольничьей, тоже уверенной,
что злые силы овладели церковью и государством, тоже устремленной
к граду Китежу, но при ином сознании, когда «нетовщина» распространилась на самые основы религиозной жизни.
Значение левого крыла раскола — беспоповства — в том,
что он сделал русскую мысль свободной и дерзновенной, отрешенной и обращенной
к концу.
Мы увидим,
что интеллигенция, образовавшаяся в результате дела Петра, примет универсализм Петра, его обращенность
к Западу и отвергнет империю.
Между тем как Петр Великий говорил,
что русский народ способен
к науке и умственной деятельности, как все народы.
Деспотические инстинкты, страх перед освободительным движением привели
к тому,
что Александр отдал Россию во власть Аракчеева, фигуре жуткой и страшной.
Одиночество молодежи 30-х годов будет более ужасно,
чем одиночество поколения декабристов, и оно приведет
к меланхолии [См. книгу М. Гершензона «История молодой России».].
Но свобода его более глубокая и независимая от политической злобы дня,
чем свобода,
к которой будет стремиться русская интеллигенция.
Очень важно отметить,
что русское мышление имеет склонность
к тоталитарным учениям и тоталитарным миросозерцаниям.
«Глядя на нас, можно было бы сказать,
что общий закон человечества отменен по отношению
к нам.
Духа, пришел
к вере,
что Россия скажет новое слово миру.
Парадоксально было то,
что он перешел в католичество из либерализма и любви
к свободной мысли.
Он пишет,
что грядущая материальная цивилизация приведет
к тирании над человеческим духом и в ней некуда будет укрыться.
Есть ли исторический путь России тот же,
что и Западной Европы, т. е. путь общечеловеческого прогресса и общечеловеческой цивилизации, и особенность России лишь в ее отсталости, или у России особый путь и ее цивилизация принадлежит
к другому типу?
Славянофилы усвоили себе гегелевскую идею о призвании народов, и то,
что Гегель применял
к германскому народу, они применяли
к русскому народу.
К. Аксаков даже говорил,
что русский народ специально призван понять философию Гегеля [О роли философии Гегеля см. у Чижевского: «Hegel in Russland».].
Тут с Хомяковым произошло то же,
что и со славянофильским отношением
к истории вообще.
В этом они очень отличаются не только от Достоевского, не только от Вл. Соловьева, более связанного со стихией воздуха,
чем стихией земли, но даже от
К. Леонтьева, уже захваченного катастрофическим чувством жизни.
К. Аксаков учил,
что русский народ государственности не хочет, он хочет для себя не политической свободы, а свободы духа.
Русская Церковь, со своей стороны, в настоящее время, если не ошибаюсь, ставит перед собой подобную цель из-за происходящего на Западе возмутительного и внушающего тревогу упадка христианства; оказавшись перед лицом застоя христианства в Римской Церкви и его распада в церкви протестантской, она принимает, по моему мнению, миссию посредника — связанную более тесно,
чем это обычно считают, с миссией страны,
к которой она принадлежит.
По моему мнению, опасно ошибаются те государственные деятели и вожди, которые полагают,
что образ мыслей людей (т. е. их философия) является чем-то незначительным и
что наука, лишенная милосердия, не приводит
к появлению правительства, лишенного милосердия — гибельного и для того, кто правит, и для тех, которыми правят…
Западники приняли реформу Петра и петровский период, но отнеслись еще более отрицательно
к империи Николая I,
чем славянофилы.
Грановский хочет остаться верен идеализму, дорожит верой в бессмертие души, он противник социализма, думая,
что социализм враждебен личности, в то время как Герцен и Белинский переходят
к социализму и атеизму.
Это значит,
что философски он был близок
к материализму, хотя и не глубокому, и был атеистом.
Потом реакционер
К. Леонтьев будет говорить то же,
что революционер Герцен.
Главное, он думал,
что природа совершенно равнодушна
к человеку и его благу,
что истина не может сказать ничего утешительного для человека.
В письме
к Мишле, в котором Герцен защищает русский народ, он пишет,
что прошлое русского народа темно, его настоящее ужасно, остается вера в будущее.
Это была борьба за личность, и это очень русская проблема, которая с такой остротой была выражена в письме Белинского
к Боткину, о
чем речь будет в следующей главе.
Вот слова, наиболее характеризующие
К. Леонтьева: «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать,
что Моисей восходил на Синай,
что эллины строили себе изящные Акрополи, римляне вели пунические войны,
что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арбеллами,
что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, или немецкий, или русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовал бы „индивидуально“ и „коллективно“ на развалинах всего этого прошлого величия?..
К. Леонтьев думал,
что для Европы период цветущей сложности — в прошлом, и она фатально идет
к упростительному смешению.
Одно время
К. Леонтьев верил,
что на Востоке, в России, возможны еще культуры цветущей сложности, но это не связано у него было с верой в великую миссию русского народа.
Если он ненавидит прогресс, либерализм, демократию, социализм, то исключительно потому,
что все это ведет
к царству мещанства,
к серому земному раю.
Русские размышления над историософической темой привели
к сознанию,
что путь России — особый.
Он переходит от пантеизма
к антропологизму,
что аналогично более спокойному философскому процессу, происшедшему в Фейербахе.
Огромное, основоположное значение для дальнейшей истории русского сознания имеет то,
что у Белинского бунт личности против мировой истории и мировой гармонии приводит его
к культу социальности.
Тут Достоевский высказывает гениальные мысли о том,
что человек совсем не есть благоразумное существо, стремящееся
к счастью,
что он есть существо иррациональное, имеющее потребность в страдании,
что страдание есть единственная причина возникновения сознания.
Подпольный человек восклицает: «Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего, среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен, с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливой физиономией, упрет руки в бок и скажет нам всем: а
что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного раза ногой, прахом, единственно с той целью, чтобы все эти логарифмы отправились
к черту и нам опять по своей глупой воле пожить!» У самого Достоевского была двойственность.
Русский человек способен выносить страдание лучше западного, и вместе с тем он исключительно чувствителен
к страданию, он более сострадателен,
чем человек западный.
Он сознавался,
что у него нет любви
к людям.
То,
что Гоголь проповедовал личное нравственное совершенствование и без него не видел возможности достижения лучшей общественной жизни, может привести
к неверному его пониманию.
«Проповедник кнута, апостол невежества, поборник мракобесия, панегирист татарских нравов —
что вы делаете!» В письме определяется отношение Белинского
к христианству и Христу.
Вы сказали бы помещику,
что так как его крестьяне — его братья во Христе, а как брат не может быть рабом своего брата, то он и должен или дать им свободу, или хотя, по крайней мере, пользоваться их трудами как можно выгоднее для них, сознав себя, в глубине своей совести, в ложном положении в отношении
к ним».
У Тютчева было целое обоснованное теократическое учение, которое по грандиозности напоминает теократическое учение Вл. Соловьева. У многих русских поэтов было чувство,
что Россия идет
к катастрофам. Еще у Лермонтова, который выражал почти славянофильскую веру в будущее России, было это чувство. У него есть страшное стихотворение...
При этом нужно сказать,
что Нечаев, которого автор «Бесов» неверно изображает, был настоящим аскетом и подвижником революционной идеи и в своем «Катехизисе революционера» пишет как бы наставление
к духовной жизни революционера, требуя от него отречения от мира.
Его религиозная философия некоторыми своими сторонами ближе
к буддизму,
чем к христианству.
Значительно позже В. Розанов, когда он принадлежал еще
к славянофильскому консервативному лагерю, говорит с возмущением,
что человек превращен в средство исторического процесса, и спрашивает, когда же человек появится как цель [См.: В. Розанов.
Лишь один
К. Леонтьев думал иначе,
чем большая часть русских, и во имя красоты восстает против человечности.
К. Леонтьев не только не верит в возможность царства правды и справедливости на земле, но он и не хочет осуществления правды и справедливости, предполагая,
что в таком царстве не будет красоты, которая всюду для него связана с величайшими неравенствами, несправедливостями, насилиями и жестокостями.
Смелость и радикализм мысли
К. Леонтьева в том,
что он осмеливается признаться в том, в
чем другие не осмеливаются признаться.
Все надеялись,
что Россия избежит неправды и зла капитализма,
что она сможет перейти
к лучшему социальному строю, минуя капиталистический период в экономическом развитии.
По этому поводу Чаадаев острил,
что К.