Неточные совпадения
Ей, может
быть,
захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим, на один только миг, что Федор Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он
был только злой шут, и больше ничего.
Возражать
было невозможно, хотя Алеше чрезвычайно
хотелось остаться.
А потому как ни озабочен он
был теперь, но ему вдруг
захотелось свернуть к ним и вступить в разговор.
— Maman, это с вами теперь истерика, а не со мной, — прощебетал вдруг в щелочку голосок Lise из боковой комнаты. Щелочка
была самая маленькая, а голосок надрывчатый, точь-в-точь такой, когда ужасно
хочется засмеяться, но изо всех сил перемогаешь смех. Алеша тотчас же заметил эту щелочку, и, наверно, Lise со своих кресел на него из нее выглядывала, но этого уж он разглядеть не мог.
— Что ж? Ведь я когда кончу там, то опять приду, и мы опять можем говорить сколько вам
будет угодно. А мне очень
хотелось бы видеть поскорее Катерину Ивановну, потому что я во всяком случае очень хочу как можно скорей воротиться сегодня в монастырь.
Она вдруг так быстро повернулась и скрылась опять за портьеру, что Алеша не успел и слова сказать, — а ему
хотелось сказать. Ему
хотелось просить прощения, обвинить себя, — ну что-нибудь сказать, потому что сердце его
было полно, и выйти из комнаты он решительно не хотел без этого. Но госпожа Хохлакова схватила его за руку и вывела сама. В прихожей она опять остановила его, как и давеча.
Ему не
хотелось, чтоб его заметили: и хозяйка, и Фома (если он тут) могли держать сторону брата и слушаться его приказаний, а стало
быть, или в сад Алешу не пустить, или брата предуведомить вовремя, что его ищут и спрашивают.
«Матушка, радость моя, я ведь от веселья, а не от горя это плачу; мне ведь самому
хочется пред ними виноватым
быть, растолковать только тебе не могу, ибо не знаю, как их и любить.
— Вправду долг. Ведь я, Алеша, ему за тебя шампанского сверх всего обещала, коль тебя приведет. Катай шампанского, и я стану
пить! Феня, Феня, неси нам шампанского, ту бутылку, которую Митя оставил, беги скорее. Я хоть и скупая, а бутылку подам, не тебе, Ракитка, ты гриб, а он князь! И хоть не тем душа моя теперь полна, а так и
быть,
выпью и я с вами, дебоширить
хочется!
— Ну и я, коли так, не
буду, — подхватила Грушенька, — да и не
хочется.
Пей, Ракитка, один всю бутылку.
Выпьет Алеша, и я тогда
выпью.
Алеша ничего не ответил, точно и не слыхал; он шел подле Ракитина скоро, как бы ужасно спеша; он
был как бы в забытьи, шел машинально. Ракитина вдруг что-то укололо, точно ранку его свежую тронули пальцем. Совсем не того ждал он давеча, когда сводил Грушеньку с Алешей; совсем иное случилось, а не то, чего бы ему очень
хотелось.
— Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю,
выпьем за жизнь! Мне
хочется выпить, а пуще всего с тобою
выпить. Никогда я с тобою не
пил, а?
Было одно мгновение в пути, что ему вдруг
захотелось остановить Андрея, выскочить из телеги, достать свой заряженный пистолет и покончить все, не дождавшись и рассвета.
И чувствует он еще, что подымается в сердце его какое-то никогда еще не бывалое в нем умиление, что плакать ему
хочется, что хочет он всем сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и черная иссохшая мать дити, чтоб не
было вовсе слез от сей минуты ни у кого и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудержем карамазовским.
А Калганов забежал в сени, сел в углу, нагнул голову, закрыл руками лицо и заплакал, долго так сидел и плакал, — плакал, точно
был еще маленький мальчик, а не двадцатилетний уже молодой человек. О, он поверил в виновность Мити почти вполне! «Что же это за люди, какие же после того могут
быть люди!» — бессвязно восклицал он в горьком унынии, почти в отчаянии. Не
хотелось даже и жить ему в ту минуту на свете. «Стоит ли, стоит ли!» — восклицал огорченный юноша.
Мне, главное, и за прежнее
хотелось его прошколить, так что, признаюсь, я тут схитрил, притворился, что в таком негодовании, какого, может, и не
было у меня вовсе: «Ты, говорю, сделал низкий поступок, ты подлец, я, конечно, не разглашу, но пока прерываю с тобою сношения.
— Мне
хотелось вам сообщить одно мое желание. Я хочу, чтобы меня кто-нибудь истерзал, женился на мне, а потом истерзал, обманул, ушел и уехал. Я не хочу
быть счастливою!
— Почему же?
Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень
хочется зажечь что-нибудь, и они зажигают. Это вроде болезни.
— А вот именно это самое обстоятельство:
хочется иль не
хочется вам, чтобы ваш родитель
был поскорее убит?
Он знал, что нездоров, но ему с отвращением не
хотелось быть больным в это время, в эти наступающие роковые минуты его жизни, когда надо
было быть налицо, высказать свое слово смело и решительно и самому «оправдать себя пред собою».
Я в тебя только крохотное семечко веры брошу, а из него вырастет дуб — да еще такой дуб, что ты, сидя на дубе-то, в «отцы пустынники и в жены непорочны» пожелаешь вступить; ибо тебе оченно, оченно того втайне
хочется, акриды кушать
будешь, спасаться в пустыню потащишься!
И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя голову тройки, то, может
быть, вовсе не от почтения к ней, как
хотелось поэту, а просто от ужаса — это заметьте.
Какое-то чувство уже ненависти и гадливого презрения прозвучало в этих словах. А между тем она же его предала. «Что ж, может, потому, что так чувствует себя пред ним виноватой, и ненавидит его минутами», — подумал про себя Алеша. Ему
хотелось, чтоб это
было только «минутами». В последних словах Кати он заслышал вызов, но не поднял его.
Митя вздрогнул, хотел
было что-то вымолвить, но промолчал. Известие страшно на него подействовало. Видно
было, что ему мучительно
хотелось бы узнать подробности разговора, но что он опять боится сейчас спросить: что-нибудь жестокое и презрительное от Кати
было бы ему как удар ножом в эту минуту.