Неточные совпадения
Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря
на то,
что ни наука,
ни искусство,
ни политика собственно не интересовали его, он твердо держался тех взглядов
на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем
на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той,
что у него была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они
ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие
чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
И она стала говорить с Кити. Как
ни неловко было Левину уйти теперь, ему всё-таки легче было сделать эту неловкость,
чем остаться весь вечер и видеть Кити, которая изредка взглядывала
на него и избегала его взгляда. Он хотел встать, но княгиня, заметив,
что он молчит, обратилась к нему.
Разговор не умолкал
ни на минуту, так
что старой княгине, всегда имевшей про запас,
на случай неимения темы, два тяжелые орудия: классическое и реальное образование и общую воинскую повинность, не пришлось выдвигать их, а графине Нордстон не пришлось подразнить Левина.
К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с сыном и часто сама, пред тем как ехать
на бал, укладывала его, ей стало грустно,
что она так далеко от него; и о
чем бы
ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью к своему кудрявому Сереже. Ей захотелось посмотреть
на его карточку и поговорить о нем. Воспользовавшись первым предлогом, она встала и своею легкою, решительною походкой пошла за альбомом. Лестница наверх в ее комнату выходила
на площадку большой входной теплой лестницы.
Несмотря
на то,
что туалет, прическа и все приготовления к балу стоили Кити больших трудов и соображений, она теперь, в своем сложном тюлевом платье
на розовом чехле, вступала
на бал так свободно и просто, как будто все эти розетки, кружева, все подробности туалета не стоили ей и ее домашним
ни минуты внимания, как будто она родилась в этом тюле, кружевах, с этою высокою прической, с розой и двумя листками наверху ее.
И Корсунский завальсировал, умеряя шаг, прямо
на толпу в левом углу залы, приговаривая: «pardon, mesdames, pardon, pardon, mesdames» и, лавируя между морем кружев, тюля и лент и не зацепив
ни за перышко, повернул круто свою даму, так
что открылись ее тонкие ножки в ажурных чулках, а шлейф разнесло опахалом и закрыло им колени Кривину.
Когда он вошел в маленькую гостиную, где всегда пил чай, и уселся в своем кресле с книгою, а Агафья Михайловна принесла ему чаю и со своим обычным: «А я сяду, батюшка», села
на стул у окна, он почувствовал
что, как
ни странно это было, он не расстался с своими мечтами и
что он без них жить не может.
— О нет, о нет! Я не Стива, — сказала она хмурясь. — Я оттого говорю тебе,
что я
ни на минуту даже не позволяю себе сомневаться в себе, — сказала Анна.
Ей так легко и спокойно было, так ясно она видела,
что всё,
что ей
на железной дороге представлялось столь значительным, был только один из обычных ничтожных случаев светской жизни и
что ей
ни пред кем,
ни пред собой стыдиться нечего.
Он знал очень хорошо,
что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во
что бы то
ни стало положившего свою жизнь
на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье,
что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел
на кузину.
— Есть, брат! Вот видишь ли, ты знаешь тип женщин Оссиановских… женщин, которых видишь во сне… Вот эти женщины бывают
на яву… и эти женщины ужасны. Женщина, видишь ли, это такой предмет,
что, сколько ты
ни изучай ее, всё будет совершенно новое.
Само собою разумеется,
что он не говорил
ни с кем из товарищей о своей любви, не проговаривался и в самых сильных попойках (впрочем, он никогда не бывал так пьян, чтобы терять власть над собой) и затыкал рот тем из легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему
на его связь.
Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка, бежали к нему. К своему несчастию, он чувствовал,
что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать
на вопросы, не мог говорить
ни с кем. Он повернулся и, не подняв соскочившей с головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя несчастным. В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.
С следующего дня, наблюдая неизвестного своего друга, Кити заметила,
что М-llе Варенька и с Левиным и его женщиной находится уже в тех отношениях, как и с другими своими protégés. Она подходила к ним, разговаривала, служила переводчицей для женщины, не умевшей говорить
ни на одном иностранном языке.
Хотя Алексей Александрович и знал,
что он не может иметь
на жену нравственного влияния,
что из всей этой попытки исправления ничего не выйдет, кроме лжи; хотя, переживая эти тяжелые минуты, он и не подумал
ни разу о том, чтоб искать руководства в религии, теперь, когда его решение совпадало с требованиями, как ему казалось, религии, эта религиозная санкция его решения давала ему полное удовлетворение и отчасти успокоение.
И действительно,
на это дело было потрачено и тратилось очень много денег и совершенно непроизводительно, и всё дело это, очевидно,
ни к
чему не могло привести.
Она чувствовала,
что то положение в свете, которым она пользовалась и которое утром казалось ей столь ничтожным,
что это положение дорого ей,
что она не будет в силах променять его
на позорное положение женщины, бросившей мужа и сына и соединившейся с любовником;
что, сколько бы она
ни старалась, она не будет сильнее самой себя.
Свод этих правил обнимал очень малый круг условий, но зато правила были несомненны, и Вронский, никогда не выходя из этого круга, никогда
ни на минуту не колебался в исполнении того,
что должно.
Он, желая выказать свою независимость и подвинуться, отказался от предложенного ему положения, надеясь,
что отказ этот придаст ему большую цену; но оказалось,
что он был слишком смел, и его оставили; и, волей-неволей сделав себе положение человека независимого, он носил его, весьма тонко и умно держа себя, так, как будто он
ни на кого не сердился, не считал себя никем обиженным и желает только того, чтоб его оставили в покое, потому
что ему весело.
Раз решив сам с собою,
что он счастлив своею любовью, пожертвовал ей своим честолюбием, взяв, по крайней мере,
на себя эту роль, — Вронский уже не мог чувствовать
ни зависти к Серпуховскому,
ни досады
на него за то,
что он, приехав в полк, пришел не к нему первому. Серпуховской был добрый приятель, и он был рад ему.
Прочтя письмо, он поднял
на нее глаза, и во взгляде его не было твердости. Она поняла тотчас же,
что он уже сам с собой прежде думал об этом. Она знала,
что,
что бы он
ни сказал ей, он скажет не всё,
что он думает. И она поняла,
что последняя надежда ее была обманута. Это было не то,
чего она ждала.
Лошадей запускали в пшеницу, потому
что ни один работник не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря
на приказание этого не делать, работники чередовались стеречь ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем грехе, говоря: «воля ваша».
И
на охоте, в то время когда он, казалось,
ни о
чем не думал, нет-нет, и опять ему вспоминался старик со своею семьей, и впечатление это как будто требовало к себе не только внимания, но и разрешения чего-то с ним связанного.
— Я пожалуюсь? Да
ни за
что в свете! Разговоры такие пойдут,
что и не рад жалобе! Вот
на заводе — взяли задатки, ушли.
Что ж мировой судья? Оправдал. Только и держится всё волостным судом да старшиной. Этот отпорет его по старинному. А не будь этого — бросай всё! Беги
на край света!
— Я несогласен,
что нужно и можно поднять еще выше уровень хозяйства, — сказал Левин. — Я занимаюсь этим, и у меня есть средства, а я ничего не мог сделать. Банки не знаю кому полезны. Я, по крайней мере,
на что ни затрачивал деньги в хозяйстве, всё с убытком: скотина — убыток, машина — убыток.
Оставшись в отведенной комнате, лежа
на пружинном тюфяке, подкидывавшем неожиданно при каждом движении его руки и ноги, Левин долго не спал.
Ни один разговор со Свияжским, хотя и много умного было сказано им, не интересовал Левина; но доводы помещика требовали обсуждения. Левин невольно вспомнил все его слова и поправлял в своем воображении то,
что он отвечал ему.
И
ни то,
ни другое не давало не только ответа, но
ни малейшего намека
на то,
что ему, Левину, и всем русским мужикам и землевладельцам делать с своими миллионами рук и десятин, чтоб они были наиболее производительны для общего благосостояния.
Как бы то
ни было, когда он простился с ним
на седьмой день, пред отъездом его в Москву, и получил благодарность, он был счастлив,
что избавился от этого неловкого положения и неприятного зеркала. Он простился с ним
на станции, возвращаясь с медвежьей охоты, где всю ночь у них было представление русского молодечества.
Эти припадки ревности, в последнее время всё чаще и чаще находившие
на нее, ужасали его и, как он
ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря
на то,
что он знал,
что причина ревности была любовь к нему.
При пилюлях Сергея Ивановича все засмеялись, и в особенности громко и весело Туровцын, дождавшийся наконец того смешного,
чего он только и ждал, слушая разговор. Степан Аркадьич не ошибся, пригласив Песцова. С Песцовым разговор умный не мог умолкнуть
ни на минуту. Только
что Сергей Иванович заключил разговор своей шуткой, Песцов тотчас поднял новый.
Сначала, когда говорилось о влиянии, которое имеет один народ
на другой, Левину невольно приходило в голову то,
что он имел сказать по этому предмету; но мысли эти, прежде для него очень важные, как бы во сне мелькали в его голове и не имели для него теперь
ни малейшего интереса.
— Бетси говорила,
что граф Вронский желал быть у нас, чтобы проститься пред своим отъездом в Ташкент. — Она не смотрела
на мужа и, очевидно, торопилась высказать всё, как это
ни трудно было ей. — Я сказала,
что я не могу принять его.
— Да нет, я не могу его принять, и это
ни к
чему не… — Она вдруг остановилась и взглянула вопросительно
на мужа (он не смотрел
на нее). — Одним словом, я не хочу…
Он сказал это, по привычке с достоинством приподняв брови, и тотчас же подумал,
что, какие бы
ни были слова, достоинства не могло быть в его положении. И это он увидал по сдержанной, злой и насмешливой улыбке, с которой Бетси взглянула
на него после его фразы.
Он не верил
ни одному слову Степана Аркадьича,
на каждое слово его имел тысячи опровержений, но он слушал его, чувствуя,
что его словами выражается та могущественная грубая сила, которая руководит его жизнью и которой он должен будет покориться.
И поэтому, не будучи в состоянии верить в значительность того,
что он делал,
ни смотреть
на это равнодушно, как
на пустую формальность, во всё время этого говенья он испытывал чувство неловкости и стыда, делая то,
чего сам не понимает, и потому, как ему говорил внутренний голос, что-то лживое и нехорошее.
Как
ни часто и много слышали оба о примете,
что кто первый ступит
на ковер, тот будет главой в семье,
ни Левин,
ни Кити не могли об этом вспомнить, когда они сделали эти несколько шагов.
Он был, более
чем прежде, любовно-почтителен к ней, и мысль о том, чтоб она никогда не почувствовала неловкости своего положения,
ни на минуту не покидала его.
Он видел,
что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, — надо еще соображаться,
ни на минуту не забывая, куда плыть,
что под ногами вода, и надо грести, и
что непривычным рукам больно,
что только смотреть
на это легко, а
что делать это, хотя и очень радостно, но очень трудно.
После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. Он не кашлял
ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил,
что ему хорошо, нигде не больно и
что он чувствует аппетит и силу. Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и попросил еще котлету. Как
ни безнадежен он был, как
ни очевидно было при взгляде
на него,
что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении.
Нельзя было
ни о
чем начать говорить, чтобы разговор не свернулся
на Алексея Александровича; никуда нельзя было поехать, чтобы не встретить его.
«Да нынче
что? Четвертый абонемент… Егор с женою там и мать, вероятно. Это значит — весь Петербург там. Теперь она вошла, сняла шубку и вышла
на свет. Тушкевич, Яшвин, княжна Варвара… — представлял он себе —
Что ж я-то? Или я боюсь или передал покровительство над ней Тушкевичу? Как
ни смотри — глупо, глупо… И зачем она ставит меня в это положение?» сказал он, махнув рукой.
Ревность его в эти несколько минут, особенно по тому румянцу, который покрыл ее щеки, когда она говорила с Весловским, уже далеко ушла. Теперь, слушая ее слова, он их понимал уже по-своему. Как
ни странно было ему потом вспоминать об этом, теперь ему казалось ясно,
что если она спрашивает его, едет ли он
на охоту, то это интересует ее только потому, чтобы знать, доставит ли он это удовольствие Васеньке Весловскому, в которого она, по его понятиям, уже была влюблена.
Ни слова не отвечая Васеньке
на его уверения,
что тут было совсем сухо, Левин молча работал с кучером, чтобы выпростать лошадей.
— Почему же ты думаешь,
что мне неприятна твоя поездка? Да если бы мне и было это неприятно, то тем более мне неприятно,
что ты не берешь моих лошадей, — говорил он. — Ты мне
ни разу не сказала,
что ты решительно едешь. А нанимать
на деревне, во-первых, неприятно для меня, а главное, они возьмутся, но не довезут. У меня лошади есть. И если ты не хочешь огорчить меня, то ты возьми моих.
Услыхав голос Анны, нарядная, высокая, с неприятным лицом и нечистым выражением Англичанка, поспешно потряхивая белокурыми буклями, вошла в дверь и тотчас же начала оправдываться, хотя Анна
ни в
чем не обвиняла ее.
На каждое слово Анны Англичанка поспешно несколько раз приговаривала: «yes, my lady». [да, сударыня.]
— Да вот, как вы сказали, огонь блюсти. А то не дворянское дело. И дворянское дело наше делается не здесь,
на выборах, а там, в своем углу. Есть тоже свой сословный инстинкт,
что должно или не должно. Вот мужики тоже, посмотрю
на них другой раз: как хороший мужик, так хватает земли нанять сколько может. Какая
ни будь плохая земля, всё пашет. Тоже без расчета. Прямо в убыток.
Он чувствовал сам,
что, кроме этого шального господина, женатого
на Кити Щербацкой, который à propos de bottes [
ни с того,
ни с сего] с бешеною злобой наговорил ему кучу
ни к
чему нейдущих глупостей, каждый дворянин, с которым он знакомился, делался его сторонником.
Она сказала с ним несколько слов, даже спокойно улыбнулась
на его шутку о выборах, которые он назвал «наш парламент». (Надо было улыбнуться, чтобы показать,
что она поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к княгине Марье Борисовне и
ни разу не взглянула
на него, пока он не встал прощаясь; тут она посмотрела
на него, но, очевидно, только потому,
что неучтиво не смотреть
на человека, когда он кланяется.