Неточные совпадения
— Ну-с, что же будем
делать? — резко спросил Макаров Лидию. — Горячей воды нужно, белья. Нужно было отвезти его
в больницу, а не сюда…
Клим подумал: нового
в ее улыбке только то, что она легкая и быстрая. Эта женщина раздражала его. Почему она работает на революцию, и что может
делать такая незаметная, бездарная? Она должна бы служить сиделкой
в больнице или обучать детей грамоте где-нибудь
в глухом селе. Помолчав, он стал рассказывать ей, как мужики поднимали колокол, как они разграбили хлебный магазин. Говорил насмешливо и с намерением обидеть ее. Вторя его словам, холодно кипел дождь.
Самгин наблюдал шумную возню людей и думал, что для них существуют школы, церкви,
больницы, работают учителя, священники, врачи. Изменяются к лучшему эти люди? Нет. Они такие же, какими были за двадцать, тридцать лег до этого года. Целый угол пекарни до потолка загроможден сундучками с инструментом плотников. Для них
делают топоры, пилы, шерхебели, долота. Телеги, сельскохозяйственные машины, посуду, одежду. Варят стекло.
В конце концов, ведь и войны имеют целью дать этим людям землю и работу.
То, что он может думать теперь, что она
сделала что-нибудь дурное
в больнице, мучало ее больше, чем известие о том, что она окончательно приговорена к каторге.
— Я просил бы перевести ее
в служанки
в больницу. Мне говорили, что это можно
сделать.
— Послушай, Лукерья, — начал я наконец. — Послушай, какое я тебе предложение
сделаю. Хочешь, я распоряжусь: тебя
в больницу перевезут,
в хорошую городскую
больницу? Кто знает, быть может, тебя еще вылечат? Во всяком случае, ты одна не будешь…
Земская
больница в г. Серпухове, Москов. губ., поставленная роскошно и удовлетворяющая вполне современным требованиям науки, где среднее ежедневное число коечных больных
в 1893 г. было 43 и амбулаторных 36,2 (13278
в год), где врач почти каждый день
делает серьезные операции, наблюдает за эпидемиями, ведет сложную регистрацию и проч. — эта лучшая
больница в уезде
в 1893 г. стоила земству 12803 р. 17 к., считая тут страхования и ремонт зданий 1298 р. и жалованье прислуге 1260 р. (см. «Обзор Серпуховской земской санитарно-врачебной организации за 1892–1893 гг.»).
— Нет, я так, на всякий случай… Возьми-ка, возьми деньги! Может быть, меня
в больницу заберут… А там, как знать, что произойдет? Я мелочь себе оставила на всякий случай… А что же, если и
в самом деле, Тамарочка, я захотела бы что-нибудь над собой
сделать, неужели ты стала бы мешать мне?
— Сегодня можно, ну, пожалуй, завтра, а потом мне удобнее будет, чтобы он лег
в больницу. У меня нет времени
делать визиты! Ты напишешь листок о событии на кладбище?
Gnadige Frau сомнительно покачала головой: она очень хорошо знала, что если бы Сверстов и нашел там практику, так и то, любя больше лечить или бедных, или
в дружественных ему домах, немного бы приобрел; но, с другой стороны, для нее было несомненно, что Егор Егорыч согласится взять
в больничные врачи ее мужа не иначе, как с жалованьем, а потому gnadige Frau, деликатная и честная до щепетильности, сочла для себя нравственным долгом посоветовать Сверстову прибавить
в письме своем, что буде Егор Егорыч хоть сколько-нибудь найдет неудобным учреждать должность врача при своей
больнице, то, бога ради, и не
делал бы того.
—
В молодости я тоже был охотник поиграть, — сказал он, — да однажды мне
в Лебедяни ребро за игру переломили, так я с тех пор и дал обещание не прикасаться к этим проклятым картам. И что такое со мною
в ту пору они
сделали — так это даже рассказать словами нельзя!
В больнице два месяца при смерти вылежал!
В первом случае: сломаю на губернаторском доме крышу, распространю
больницу, выбелю
в присутственных местах потолки и соберу старые недоимки; если, кроме этого, надобно будет еще «суть» какую-нибудь
сделать, и «суть»
сделаю: останетесь довольны.
Иду к буфету и с ужасом узнаю от буфетчика Семена Васильевича, что старик лежит
в больнице, где ему
сделали операцию.
В больнице он бывает два раза
в неделю, обходит палаты и
делает приемку больных. Совершенное отсутствие антисептики и кровососные банки возмущают его, но новых порядков он не вводит, боясь оскорбить этим Андрея Ефимыча. Своего коллегу Андрея Ефимыча он считает старым плутом, подозревает у него большие средства и втайне завидует ему. Он охотно бы занял его место.
— Что ж
делать, барин! Не вы первый, не вы последний! Трудно только вам будет здесь без привычки, народ-от мрет больно! Вот сейчас подпоручика Шалеева
в больницу увезли, два года вытрубил у нас, надо полагать, не встанет, ослаб!
— Ну, ступай! Ты смеешься, Сурской. Я и сам знаю, что смешно: да что ж
делать? Ведь надобно ж чем-нибудь похвастаться. У соседа Буркина конный завод не хуже моего; у княгини Зориной оранжереи больше моих; а есть ли у кого
больница? Ну-тка, приятель, скажи? К тому ж это и
в моде… нет, не
в моде…
— Да, да! человеколюбивое! а эти заведения нынче
в ходу, любезный. Почему знать?.. От губернатора пойдет и выше, а там… Да что загадывать; что будет, то и будет… Ну, теперь рассуди милостиво! Если б я стал показывать пустую
больницу, кого бы удивил? Ведь дом всякой выстроить может, а надпись
сделать не фигура.
— Это вы хорошо
делаете, — продолжал он, — что больную навещаете; только не лучше ли вам ее
в больницу перевезти?
— Брось, брось… — бубнил Демьян Лукич и обратился ко мне: — Они, доктор, ведь как
делают. Съездит такая артистка
в больницу, выпишут ей лекарство, а она приедет
в деревню и всех баб угостит.
И когда больного привели
в эту страшную комнату, чтобы
сделать ему ванну и, согласно с системой лечения главного доктора
больницы, наложить ему на затылок большую мушку, он пришел
в ужас и ярость.
Булычов(идя рядом с ним). Ты давай мне самые злые, самые дорогие лекарства: мне, брат, обязательно выздороветь надо! Вылечишь —
больницу построю, старшим будешь
в ней,
делай что хочешь…
Он нарочно сказал «прощевай! а не «прощай! потому что так выходило душевнее, но теперь ему показалось этого мало. Нужно было
сделать что-то еще более душевное и хорошее, такое, после которого Сенисте весело было бы лежать
в больнице, а ему легко было бы уйти. И он неловко топтался на месте, смешной
в своем детском смущении, когда Сениста опять вывел его из затруднения.
Раз, я помню, у нас
в больнице делали шестнадцатилетней девушке резекцию локтя.
Хочу послать к себе
в больницу за лекарствами и повязками, и мне
делают одолжение: дают мне какого-то пьяницу, который еле на ногах стоит.
Как же
в данном случае следует поступать? Ведь я не решил вопроса, — я просто убежал от него. Лично я мог это
сделать, но что было бы, если бы так поступали все? Один старый врач, заведующий хирургическим отделением N-ской
больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему приходится переживать, когда он дает оперировать молодому врачу: «Нельзя не дать, — нужно же и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того и гляди, заедет ножом черт знает куда?!»
— Я ничего не могу поделать… Тебе нужно
в больницу ехать, там тебе операцию
сделают. Сейчас же поезжай… Непременно поезжай! Немножко поздно,
в больнице все уже спят, но это ничего, я тебе записочку дам. Слышишь?
— Я уже был у начальства! Ходил
в суд, хотел прошение подать, они и прошения не взяли. Был я и у станового, и у следователя был, и всякий говорит: «Не мое дело!» Чье ж дело? А
в больнице тут старшей тебя нет. Что хочешь, ваше благородие, то и
делаешь.
— Поезжайте, господа. А мне нужно еще забежать
в больницу,
сделать две перевязки. Я сейчас буду у вас.
— Вот, Владимир Николаевич, подействуйте хоть вы на Варвару Васильевну, — с улыбкой обратился Будиновский к Токареву. — Весною на земском собрании мы единогласно постановили выразить Варваре Васильевне благодарность за ее сердечное и добросовестное отношение к больным
в нашей
больнице. Послали ей соответственную бумагу, а она
в ответ подала мне заявление, что не нуждается
в нашей благодарности… Ну как можно это
делать?
Вечером Андрею Ивановичу
сделали ванну, и он почувствовал себя немного лучше. Тяжелые больные легковерны: незначительное улучшение
в своем состоянии они готовы считать за начало выздоровления; Андрей Иванович решил, что недели через две-три поправится, и горько пожалел, что не лег
в больницу раньше.
Земский врач Григорий Иванович Овчинников, человек лет тридцати пяти, худосочный и нервный, известный своим товарищам небольшими работами по медицинской статистике и горячею привязанностью к так называемым бытовым вопросам, как-то утром
делал у себя
в больнице обход палат. За ним, по обыкновению, следовал его фельдшер Михаил Захарович, пожилой человек, с жирным лицом, плоскими сальными волосами и с серьгой
в ухе.
Вы тут сидите и думаете, что
в больнице я у себя хозяин и
делаю все, что хочу!
Я знаю, могут, пожалуй, сказать: чем вам здесь заниматься плясом и
делать глазки разным pinioufs (как говорит Clémence), лучше бы поехать
в деревню, поселиться там, хозяйство оставить на руках Федора Христианыча, а самой завести школу,
больницу…
Ему наскоро
сделали перевязку и отвезли
в больницу.
— Я ее
сделаю совсем по-новому, совсем по-новому, как нигде еще нет, — рассказывал он всем, с кем перезнакомился
в Старом Городе; но проходили дни, месяцы; ушел год, а к устройству
больницы не делалось ни одного шага, и доныне
в ней по-прежнему живет тот же сторож, занимающийся вязанием из клоповника веников, да та же захожая старуха, просыпающаяся только для того, чтобы впасть
в обморок и заснуть снова.