Неточные совпадения
Все это часто повторялось с ним, повторилось бы и теперь: он ждал и
боялся этого. Но еще в нем
не изжили пока свой срок впечатления наивной среды, куда он попал. Ему еще пока приятен был ласковый луч
солнца, добрый взгляд бабушки, радушная услужливость дворни, рождающаяся нежная симпатия Марфеньки — особенно последнее.
— Ах, как жаль! Какой жребий! Знаешь, даже грешно, что мы идем такие веселые, а ее душа где-нибудь теперь летит во мраке, в каком-нибудь бездонном мраке, согрешившая, и с своей обидой… Аркадий, кто в ее грехе виноват? Ах, как это страшно! Думаешь ли ты когда об этом мраке? Ах, как я
боюсь смерти, и как это грешно!
Не люблю я темноты, то ли дело такое
солнце! Мама говорит, что грешно
бояться… Аркадий, знаешь ли ты хорошо маму?
Ночь была лунная и холодная. Предположения Дерсу оправдались. Лишь только
солнце скрылось за горизонтом, сразу подул резкий, холодный ветер. Он трепал ветви кедровых стланцев и раздувал пламя костра. Палатка парусила, и я очень
боялся, чтобы ее
не сорвало со стоек. Полная луна ярко светила на землю; снег блестел и искрился. Голый хребет Карту имел теперь еще более пустынный вид.
Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали
солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию;
боясь какой-нибудь знакомой встречи, она, казалось,
не шла, а летела.
Я, отец,
Послушное дитя; но ты уж очень
Сердит на них, на Леля с
Солнцем; право,
Ни Леля я, ни
Солнца не боюсь.
Мое глубокое огорчение, мое удивление сначала рассеяли эти тучи, но через месяц, через два они стали возвращаться. Я успокоивал ее, утешал, она сама улыбалась над черными призраками, и снова
солнце освещало наш уголок; но только что я забывал их, они опять подымали голову, совершенно ничем
не вызванные, и, когда они проходили, я вперед
боялся их возвращения.
Если бы Галактион любил ее попрежнему, Харитина, наверное,
не отвечала бы ему тою же монетой, а теперь она
боялась даже проявить свою любовь в полной мере и точно прятала ее, как прячут от
солнца нежное растение.
—
Не бойся,
не бойся! — успокаивал он, приготовляясь поднять меня на свет дня и
солнца.
— Он
боится, чтобы мы
не отравили его, — сказала Марья Васильевна мужу. — Он взял, где я взяла. — И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться. Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на
солнце.
Тёплым, ослепительно ярким полуднем, когда даже в Окурове кажется, что
солнце растаяло в небе и всё небо стало как одно голубое
солнце, — похудевшая, бледная женщина, в красной кофте и чёрной юбке, сошла в сад, долго, без слов напевая, точно молясь, ходила по дорожкам, радостно улыбалась, благодарно поглаживала атласные стволы берёз и ставила ноги на тёплую, потную землю так осторожно, точно
не хотела и
боялась помять острые стебли трав и молодые розетки подорожника.
Наташа. И они тоже, я им скажу. Они добрые… (Идет.) К ужину я велела простокваши. Доктор говорит, тебе нужно одну простоквашу есть, иначе
не похудеешь. (Останавливается.) Бобик холодный. Я
боюсь, ему холодно в его комнате, пожалуй. Надо бы хоть до теплой погоды поместить его в другой комнате. Например, у Ирины комната как раз для ребенка: и сухо, и целый день
солнце. Надо ей сказать, она пока может с Ольгой в одной комнате… Все равно днем дома
не бывает, только ночует…
В толпе нищих был один — он
не вмешивался в разговор их и неподвижно смотрел на расписанные святые врата; он был горбат и кривоног; но члены его казались крепкими и привыкшими к трудам этого позорного состояния; лицо его было длинно, смугло; прямой нос, курчавые волосы; широкий лоб его был желт как лоб ученого, мрачен как облако, покрывающее
солнце в день бури; синяя жила пересекала его неправильные морщины; губы, тонкие, бледные, были растягиваемы и сжимаемы каким-то судорожным движением, и в глазах блистала целая будущность; его товарищи
не знали, кто он таков; но сила души обнаруживается везде: они
боялись его голоса и взгляда; они уважали в нем какой-то величайший порок, а
не безграничное несчастие, демона — но
не человека: — он был безобразен, отвратителен, но
не это пугало их; в его глазах было столько огня и ума, столько неземного, что они,
не смея верить их выражению, уважали в незнакомце чудесного обманщика.
— Идти… но куда же? — ты забыла, что у нас кроме синего неба и темного леса нет ни кровли, ни пристанища… и чего
бояться… это явно, что в пещере есть жители… кто они таковы?.. что нам за дело… если они разбойники, то им нечего с нас взять, если изгнанники, подобно нам — то еще менее причин к боязни… К тому же в теперешние временазлодеи и убийцы
не боятся смотреть на красное
солнце,
не стыдятся показывать свои лица в народе…
Дарил также царь своей возлюбленной ливийские аметисты, похожие цветом на ранние фиалки, распускающиеся в лесах у подножия Ливийских гор, — аметисты, обладавшие чудесной способностью обуздывать ветер, смягчать злобу, предохранять от опьянения и помогать при ловле диких зверей; персепольскую бирюзу, которая приносит счастье в любви, прекращает ссору супругов, отводит царский гнев и благоприятствует при укрощении и продаже лошадей; и кошачий глаз — оберегающий имущество, разум и здоровье своего владельца; и бледный, сине-зеленый, как морская вода у берега, вериллий — средство от бельма и проказы, добрый спутник странников; и разноцветный агат — носящий его
не боится козней врагов и избегает опасности быть раздавленным во время землетрясения; и нефрит, почечный камень, отстраняющий удары молнии; и яблочно-зеленый, мутно-прозрачный онихий — сторож хозяина от огня и сумасшествия; и яснис, заставляющий дрожать зверей; и черный ласточкин камень, дающий красноречие; и уважаемый беременными женщинами орлиный камень, который орлы кладут в свои гнезда, когда приходит пора вылупляться их птенцам; и заберзат из Офира, сияющий, как маленькие
солнца; и желто-золотистый хрисолит — друг торговцев и воров; и сардоникс, любимый царями и царицами; и малиновый лигирий: его находят, как известно, в желудке рыси, зрение которой так остро, что она видит сквозь стены, — поэтому и носящие лигирий отличаются зоркостью глаз, — кроме того, он останавливает кровотечение из носу и заживляет всякие раны, исключая ран, нанесенных камнем и железом.
Один… так точно! — Измаил!
Безвестной думой угнетаем,
Он
солнце тусклое следил,
Как мы нередко провождаем
Гостей докучливых; на нем
Черкесский панцырь и шелом,
И пятна крови омрачали
Местами блеск военной стали.
Младую голову Селим
Вождю склоняет на колени;
Он всюду следует за ним,
Хранительной подобно тени;
Никто ни ропота, ни пени
Не слышал на его устах…
Боится он или устанет,
На Измаила только взглянет —
И весел труд ему и страх!
Послушай: расскажу тебе
Я повесть о самом себе.
Давно, давно, когда Дунаю
Не угрожал еще москаль
(Вот видишь: я припоминаю,
Алеко, старую печаль) —
Тогда
боялись мы султана;
А правил Буджаком паша
С высоких башен Аккермана —
Я молод был; моя душа
В то время радостно кипела,
И ни одна в кудрях моих
Еще сединка
не белела;
Между красавиц молодых
Одна была… и долго ею,
Как
солнцем, любовался я
И наконец назвал моею.
Днем она
не ходит,
боится света, а может выходить только после заката
солнца.
Было поздно; сильный ветер дул с взморья; черные тучи, окровавленные снизу лучами
солнца, роняли огромные капли теплой воды на растрескавшуюся землю. Феодор, взволнованный встречею и
боясь грозы,
не хотел ехать далее и свернул в монастырь Энат, лежащий возле Александрии. Служитель божий, гражданин всего мира христианского, в те времена везде находил отворенную дверь, и всюду приход его считался счастием, тем паче в монастыре, куда приходили все бедные и труждающиеся дети церкви.
На дворе стояло серое, слезливое утро. Темно-серые, точно грязью вымазанные, облака всплошную заволакивали небо и своею неподвижностью наводили тоску. Казалось,
не существовало
солнца; оно в продолжение целой недели ни разу
не взглянуло на землю, как бы
боясь опачкать свои лучи в жидкой грязи…
— Измокнем мы с тобой, Феклушка! — бормочет Терентий. — Сухого места
не останется… Хо-хо, брат! За шею потекло! Но ты
не бойся, дура… Трава высохнет, земля высохнет, и мы с тобой высохнем.
Солнце одно для всех.
— Я сам немного живописец и хотел бы разобрать художнически, подробно, в чем верно выполнен артистом —
солнцем, в чем
не удался по милости фотографа, но
боюсь, чтобы
не почли меня льстецом.
Но глаза, которые
не боятся смотреть на
солнце, предупредили стрелу: орел взлетел, зашумел и скрылся под защитою дальних дерев.
Не зная, что подумать об этом грустном явлении, Антон постоял несколько минут на крыльце; но, видя, что окно вновь
не отодвигается, и
боясь нескромных свидетелей, вошел к себе. «Анастасия печальна, проводит ночи в слезах», — думал он и, вспоминая все знаки ее участия к нему, иноземцу, ненавистному для отца ее, с грустным и вместе сладким чувством, с гордостию и любовию относил к себе и нынешнее явление. Он заснул, когда
солнце было уж высоко, но и во сне
не покидал его образ Анастасии.
Беден — это значит: он будет
не в городе, а в деревне,
не будет сидеть дома, а будет работать в лесу, в поле, будет видеть свет
солнца, землю, небо, животных;
не будет придумывать, что ему съесть, чтобы возбудить аппетит, и что сделать, чтоб сходить на час, а будет три раза в день голоден;
не будет ворочаться на мягких подушках и придумывать, чем спастись от бессонницы, а будет спать; будет иметь детей, будет жить с ними, будет в свободном общении со всеми людьми, а главное,
не будет делать ничего такого, чего ему
не хочется делать;
не будет
бояться того, что с ним будет.
— Да, сказала графиня, после того как луч
солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей
не делал, но который постоянно занимал ее. — Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё
боишься, всё
боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.