Суть повествования сводилась классической теорией к преломлению повествуемой действительности через призму восприятия
нарратора.
Ещё и в настоящее время находятся теоретики, определяющие специфичность повествования присутствием
нарратора.
Повествуемый мир– тот мир, который создаётся повествовательным актом
нарратора.
Одновременно с этим персонаж-рефлектор и
нарратор отстраняются от реально-объективного мира, переходя в область мистического и сказочного.
При внимательном обследовании текста оказалось, что
нарратор затрудняется изобразить в первую очередь мысли, в то время как чувства и эмоции героини обильно представлены в повествовании.
Привет! Меня зовут Лампобот, я компьютерная программа, которая помогает делать
Карту слов. Я отлично
умею считать, но пока плохо понимаю, как устроен ваш мир. Помоги мне разобраться!
Спасибо! Я стал чуточку лучше понимать мир эмоций.
Вопрос: щишки — это что-то нейтральное, положительное или отрицательное?
Не только персонажи данного нарративного мира могут оценивать релевантность того или другого изменения состояния по-разному, но и со стороны
нарратора и подразумеваемых инстанций, таких как абстрактный автор и абстрактный читатель (о них см. ниже), оценки могут не совпадать.
Исторические авторы и фиктивные
нарраторы рассказов из крестьянского быта, как правило, далеко не всегда верили в успешность коммуникации с крестьянами в живом разговоре и пытались компенсировать её в прозе – через нарративные стратегии репрезентации мышления и сознания, вопреки всем эпистемологическим, классовым, антропологическим и этнографическим препятствиям и предрассудкам.
Ещё задолго до того, как критика 1850‐х гг. поставила проблему повествовательной репрезентации простонародного и, в частности, крестьянского сознания, проза о крестьянах 1840‐х гг. оказалась на редкость рефлексивной и даже метаописательной – содержала немало рассуждений
нарратора о свойствах крестьянского мировосприятия в сравнении с людьми иных сословий.
Нарратор прибегает здесь к косвенной мысли («вспомнила, что…»), чтобы дать читателю доступ в сознание героини.
Ввиду колебания русской терминологии между двумя понятиями, производными от названий жанров, впредь я буду называть эту опосредующую инстанцию чисто техническим термином
нарратор,уже не подразумевающим никакой жанровой специфичности и не связанным с определённым типом наррации.
Тем не менее, она приложима к различным текстам, соответствующим как классическому, так и структуралистскому понятию нарративности, т. е. объектом исследования станут словесные тексты, излагающие историю и в той или иной мере обладающие опосредующей инстанцией
нарратора.
Это, разумеется, не значит, что
нарратор должен повествовать «красиво».
Во-первых, в текстах встречались многочисленные пересказы мыслительных актов персонажей; во-вторых, несобственно-прямая речь очень часто de facto воспроизводила мысль (или так называемую «внутреннюю речь»); наконец, за бортом оказывались весьма частотные пассажи, в которых
нарратор пытался изобразить эмоции и ощущения героев, что не вписывалось ни в какую из известных мне тогда классификаций.
Если чувства изображаются равномерно во всех трёх режимах (я обнаружил по 2 примера на каждый), то мысли героини
нарратор предпочитает передавать в полупрозрачном (3) или непрозрачном режиме (2).
Повествование ведётся от лица безличного
нарратора, нетождественного персонажам истории.
Перекрёстная проверка фактов, приведённых
нарраторами, часто позволяет найти в них подлинные исторические факты.
При переходе от литературной версии сценария к режиссёрской читатель становится всё более независимым от иллюзионистской установки
нарратора и начинает активно реагировать на рассказ.
Зачастую встроенные нарративы содержат информацию, которая не может быть известна персонажу, поэтому их следует идентифицировать как высказывания безличного фикционального
нарратора.
Несмотря на приведённые примеры, в литературном сценарии точка зрения
нарратора всё же имеет больший вес, чем в сценарии режиссёрском, где эпизод возвращения памяти приобретает центральное значение, становится более длинным и сложным (в том числе за счёт монтажной разбивки сцен).
В «Сезоне» нет фантастического допущения, нет намеренного усложнения архитектоники текста, нет отвлечённого взгляда
нарратора.
При анализе надо понимать, что разница в сообщениях различных
нарраторов и несоответствие их боевым документам обусловлена чаще всего не желанием ввести в заблуждение читателя, а ограниченностью данных, на основе которых они высказывали свои суждения.
Ошибку
нарраторов можно объяснить следующим: командование 26-й армии было объединено с командованием 50-й армии 23 октября 1941 г.
На эти вопросы
нарраторы дают лишь частичные ответы.
На наш взгляд, эти изменения обусловлены в первую очередь не столько активностью
нарратора, сколько самой переменой объектов съёмки: когда показаны поле, горы и реки, дистанция увеличивается, когда показан персонаж – сокращается.
Зрителю предложено моделировать рассказ от лица автора о месте выдающейся личности в истории искусства, однако этот рассказ подвергается постоянному ироническому остранению, в результате которого позиция зрителя вытесняет позицию
нарратора.
– В том-то и дело, что в данном случае
нарратор это ты.
Как и во многих других случаях эволюции текста, ранняя редакция, небезупречная, возможно, в художественном отношении из‐за пространных комментариев и эксплицитных суждений
нарратора, оказывается особенно интересной как опыт толстовской антропологической аналитики.
Так как немалая доля производившейся правки состояла в приглушении и сокращении («деперсонализации») излишне прямолинейных или пространных высказываний
нарратора, а также в примирении разнящихся между собою проб одной и той же характеристики или оценки золотою (как виделось автору) серединой, то весьма интересные результаты в историзирующем изучении черновиков сулит применение приёма reading against the grain, «чтения против шерсти».
Последний влечёт за собой скрыто-временную позицию зрителя, что усиливает напряжение отношений
нарратор – зритель.
Нарратор задаёт интертекстуальный код, при этом позиция зрителя как бы перемещается внутрь картины-рассказа: зритель оказывается своего рода свидетелем описываемого события, т. е. развёртывания визуального повествования во времени.
Зеркало здесь – иконический знак и метафора (камера как протез глаза/тела), является рамочным
нарратором.
К слову, не всегда истории рассказывает
нарратор, порой его место занимают прочие лица, вплоть до морд, причём звериных, принадлежащих тем, кого трудно называть представителями рода человеческого.
Имплицитный автор – оратор и
нарратор одновременно и осознаёт это повествовательно-прагматическое раздвоение, стараясь замаскировать его нагромождением антифразисов.
Нарратор невероятным образом попадает на этот корабль старинной постройки, где бродят древние старцы, никого и ничего не замечающие, – люди экипажа в странной одежде давно минувших времён.
Удивляет пассивность
нарратора и других персонажей – они безвольно плывут неизвестно куда, бесстрастно отмечая любопытные, даже ошеломительные частности новой страны.
Это абсолютно графоманские, постмодернистские миниатюры, лишь подчёркивающие алогизм, абсурдность происходящего и неизбывную, нарочитую умалишённость
нарратора.
– Культовый телевизионный сериал возвращается, – продолжал
нарратор.
Ради уважения к безумцу приходится выслушать его излияния, но терпение есть у всякого из нас, и посему надо не посылать бедолагу туда, куда на самом деле хотелось бы, а тонко подобрать момент, чтобы, не сыскав дурной славы сноба, откланяться от назойливого
нарратора.
Иначе говоря – пристального прочтения в поиске того, что противоречит главенствующим тенденциям и мелодиям произведения, задаваемым
нарратором в его функции всезнания или авторскими идейными и ценностными установками.
Носитель первой из них, пожалованный к тому же наименее престижным из дворянских титулов – как считалось, предметом гордости парвеню именно такого рода, – изображается с особой неприязнью, которую
нарратор разделяет с персонажами.
Такие произведения хорошо экранизировать, используя закадровый голос
нарратора, повествующего о собственной нелёгкой судьбе.
Маркетинговый
нарратор начал вопить и тараторить, фальшиво демонстрируя бодрость и запредельную харизматичность.
Важно было бы учитывать модус изображения, т. е. того, как последний задаётся оплотненным планом выражения и как он влияет на смещение точки зрения
нарратора в визуальном повествовании.
Последняя определяется прежде всего соотношением точек зрения агентов повествования и позицией
нарратора.
Нарратор рассказа «Рукопись, найденная в бутылке» попал в ситуацию сугубо трагическую.