Некоторые исследователи российской имперской истории попытались систематизировать траектории развития
ориентализма.
Такой подход представляет несколько упрощённую и крайне генерализированную версию
ориентализма.
Мы видим, как растёт число исследовательских концепций, навеянных критикой
ориентализма.
Можем ли мы говорить о русском
ориентализме?
Обмен между академическими и более или менее художественными представлениями об
ориентализме является постоянным, и с конца XVIII века это движение становится значительным, вполне организованным и возможно даже регулируемым.
Привет! Меня зовут Лампобот, я компьютерная программа, которая помогает делать
Карту слов. Я отлично
умею считать, но пока плохо понимаю, как устроен ваш мир. Помоги мне разобраться!
Спасибо! Я стал чуточку лучше понимать мир эмоций.
Вопрос: сковыриваться — это что-то нейтральное, положительное или отрицательное?
В университетах нарастающее создание программ и институтов регионоведения сделало изучение
ориентализма частью национальной политики.
Об этом факте наше исследование
ориентализма может сказать очень мало, разве что молча его признать.
Не существует ли очевидной опасности искажения (именно того рода, к которому всегда был склонен академический
ориентализм), если систематически придерживаться либо слишком общего, либо слишком конкретного уровня описания?
В конце концов, каким образом мы можем рассматривать культурно-исторический феномен
ориентализма как вид целенаправленного человеческого труда – а не просто безосновательного умозаключения – во всей его исторической сложности, тонкости и ценности, не упуская в то же время из виду альянса между культурной работой, политическими тенденциями, государством и специфическими реалиями господства?
Они демонстрируют разнообразие и сложность опыта, существующего под слоем тотализирующего дискурса
ориентализма и ближневосточного (по преимуществу мужского) национализма.
Таким образом, история
ориентализма обладает как внутренней связностью, так и отчётливо выраженным набором отношений к господствующей культуре, окружающей её.
Ориентализм выступал как особый язык и стиль мышления.
Не следует предполагать, что
ориентализм состоит из лжи или мифов, которые бы, если бы была рассказана правда, просто развеялись.
Несмотря на то, что эта книга включает в себя обширную выборку авторов, она всё ещё далека от законченной истории или общего описания
ориентализма.
Во-первых, хотя эмпирическое исследование интеллектуальной биографии полезно как средство восстановления историчности для учёных, подчинённых тотализирующей парадигме
ориентализма, история текстов и идей не ограничивается теми последствиями, на которые рассчитывали их авторы.
Симбиоз «своего» и «другого» станет очень интересной чертой
ориентализма в русской культуре.
По форме это всё ещё
ориентализм, который апеллирует к «Европе» и «Востоку» как отдельным мирам и использует имперские метафоры «сна» и «пробуждения».
Именно гегемония, или, скорее, результат культурной гегемонии в действии, придаёт
ориентализму устойчивость и силу, о которых я говорил до сих пор.
То, что антисемитизм и
ориентализм очень похожи друг на друга, – это историческая, культурная и политическая истина, о которой достаточно лишь упомянуть в присутствии араба палестинца, чтобы ирония ситуации была прекрасно понята.
Но это была только одна сторона европейского
ориентализма.
Но это – скорее исключение, дань романтическому
ориентализму.
Согласно этому нарративу, субъекты мусульманского права являются пассивными наблюдателями, против которых выступают имперские институциональные силы и механизмы производства знаний в лице
ориентализма.
Так как главные герои нашего исследования были крупными востоковедами, оказывавшими серьёзное влияние на своё интеллектуальное и политическое окружение, следует немного сказать о возможностях использования теории
ориентализма.
В основе этих практик лежит так называемый
ориентализм журналистских репортажей, связанный с нехваткой соответствующего знания «контекста» и воспроизведением взглядов прошлых эпох.
Ориентализм выявился в романтиках, хотя его элементы, как и элементы самого романтизма, были уже налицо в XVIII веке.
Эти и многие другие вопросы, возникшие в рамках поездки в этот регион, привели нас к мысли о важности современных последствий
ориентализма как европоцентристского видения мира, которое тем или иным способом проявляется в различных областях социальных и гуманитарных наук.
Горькие раздумья моего соредактора вызывают у меня ответные, чуть более ранние, воспоминания и наводят на соображения о месте
ориентализма в российской истории.
Во втором предложен анализ интеллектуального наследия
ориентализма в современном социальном знании.
Лейблом
ориентализма он заклеймил практически всё, что сделано западными учёными, писателями, журналистами, политиками в изучении неевропейских стран.
Ориентализм существует как реальное явление, как комплекс знаний (как бы он ни был заражён европоцентризмом), а окси-дентализма как комплекса знаний нет.
Отказавшись (за редким исключением) от элементов фантастики и внешнего
ориентализма, Мармонтель обратился к современной, по преимуществу французской, действительности.
Больше никакой бесплодной погони за хрупкими дарами или интереса живописцев к экзотике, –
ориентализм стал рассматриваться как мощное оружие западного империализма, интеллектуальный инструмент обеспечения западного превосходства.
Сенковский в статье «Казаки» ещё в 1834 г. говорил: «Мы не думаем, чтобы можно было рассуждать о происхождении слова “казак” без пособия
ориентализма и его исторической критики».
Поднятая на самый высокий уровень мера осознания цивилизаторской миссии русского человека неизбежно обнаружила противоречия
ориентализма как идеи и практики, что, в свою очередь, должно было, видимо, столь же неизбежно привести к отказу от ориенталистского взгляда и к замене его альтернативной идеологической схемой.
Ориентализм выражает и представляет эту часть культурно и даже идеологически как вид дискурса с поддерживающими его институтами, лексикой, учёностью, образами, доктринами, даже колониальной бюрократией и колониальными стилями.
Наиболее общепринятое обозначение
ориентализма – академическое, и действительно, этот ярлык до сих пор используется в ряде академических учреждений.
С этой академической традицией, чьи судьбы, трансмиграции, специализации и связи отчасти являются предметом нашего исследования, связан
ориентализм в более широком понимании.
Здесь я подхожу к третьему смыслу
ориентализма, который представляет собой нечто более исторически и материально определённое, чем два предшествующих.
Ибо
ориентализм прямо ставит этот вопрос – а именно осознание того, что политический империализм управляет целой областью исследований, воображения и научных институтов – так, что его становится невозможно игнорировать, интеллектуально и исторически.
Поэтому я изучаю
ориентализм как динамичный обмен между отдельными авторами и крупными политическими интересами, сформулированными тремя великими империями – британской, французской, американской, на интеллектуальной и творческой территории которых создавались тексты.
Итак, политические вопросы, поднимаемые
ориентализмом, сводятся к следующему: какие ещё виды интеллектуальной, эстетической, научной и культурной энергии пошли на создание империалистической традиции, подобной ориенталистской?
Каким образом филология, лексикография, история, биология, политическая и экономическая теория, романистика и лирическая поэзия оказались на службе в широком смысле империалистического мировоззрения
ориентализма?
Как
ориентализм переносит или воспроизводит себя от эпохи к эпохе?
В своём анализе я, следовательно, пытаюсь показать форму и внутреннюю организацию этого поля, его первопроходцев, авторитетных патриархов, канонические тексты, доксологические идеи, типичные фигуры, их последователей, продолжателей и новые авторитеты; я также пытаюсь объяснить, как
ориентализм заимствовал и зачастую наполнялся «мощными» идеями, доктринами и тенденциями, определяющими культуру.
Без этих акцентов и этой материальной эффективности
ориентализм был бы просто ещё одной идеей, тогда как он есть и был гораздо больше.
Возможно, самой важной задачей из всех было бы провести исследования современных альтернатив
ориентализму, спросить, как можно изучать другие культуры и народы с либертарианской или же не-репрессивной и не-манипулятивной точки зрения.
Глава первая, «Масштаб
ориентализма», очерчивает большой круг всех измерений предмета, как с точки зрения исторического времени и опыта, так и с точки зрения философских и политических тем.
Глава третья, «
Ориентализм сегодня», начинается там, где остановились мои предшественники, то есть примерно в 1870 году.
Я смог использовать свои гуманистические и политические опасения для анализа и описания очень конкретной темы – становления, развития и консолидации
ориентализма.
Слишком часто литературу и культуру считают политически и даже исторически невинными; мне всегда казалось иначе, и, конечно, моё изучение
ориентализма убедило меня (и, надеюсь, убедит моих коллег в области литературы), что общество и литература могут быть поняты и изучаемы только вместе.