— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у них и на уме… Вот хоть у меня по валеному делу —
бьюсь с ними, куманек, бьюся — в ус себе не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
Неточные совпадения
— Зачем? — возразила Манефа. — Наш городок махонький, а в нем боле сотни купцов наберется… А много ль, вы думаете, в самом деле из них торгует?.. Четверых не сыщешь, остальные столь великие торговцы, что перед новым годом
бьются,
бьются, сердечные, по миру даже сбирают на гильдию. Кто в долги выходит, кто последнюю одежонку
с плеч долой, только б на срок записаться.
Будь он самый грубый, животный человек, но если в душе его не замерло народное чувство, если в нем не перестало
биться русское сердце, звуки Глинки навеют на него тихий восторг и на думные очи вызовут даже невольную сладкую слезу, и эту слезу, как заветное сокровище, не покажет он ни другу-приятелю, ни отцу
с матерью, а разве той одной, к кому стремятся добрые помыслы любящей души…
Сердито смотрел картуз
с галуном на Алексея, когда тот поднимался по широкой лестнице, покрытой ковром, обставленной цветами и зеленью. «Ишь привалило косолапому! — бормотал придверник. — А наш брат
бейся, служи, служи, а на поверку в одном кармане клоп на аркане, а в другом блоха на цепи…»
— Ты пойми, — сказал он, — что это не любовь. Я был влюблен, но это не то. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь, как счастья, которого не бывает на земле; но я
бился с собой и вижу, что без этого нет жизни. И надо решить…
Неточные совпадения
Аммирал-вдовец по морям ходил, // По морям ходил, корабли водил, // Под Ачаковом
бился с туркою, // Наносил ему поражение, // И дала ему государыня // Восемь тысяч душ в награждение.
Уж налились колосики. // Стоят столбы точеные, // Головки золоченые, // Задумчиво и ласково // Шумят. Пора чудесная! // Нет веселей, наряднее, // Богаче нет поры! // «Ой, поле многохлебное! // Теперь и не подумаешь, // Как много люди Божии //
Побились над тобой, // Покамест ты оделося // Тяжелым, ровным колосом // И стало перед пахарем, // Как войско пред царем! // Не столько росы теплые, // Как пот
с лица крестьянского // Увлажили тебя!..»
Цыфиркин. Да кое-как, ваше благородие! Малу толику арихметике маракую, так питаюсь в городе около приказных служителей у счетных дел. Не всякому открыл Господь науку: так кто сам не смыслит, меня нанимает то счетец поверить, то итоги подвести. Тем и питаюсь; праздно жить не люблю. На досуге ребят обучаю. Вот и у их благородия
с парнем третий год над ломаными
бьемся, да что-то плохо клеятся; ну, и то правда, человек на человека не приходит.
Только когда уж совсем рассвело, увидели, что
бьются свои
с своими же и что сцена этого недоразумения происходит у самой околицы Навозной слободы.
Левин часто замечал при спорах между самыми умными людьми, что после огромных усилий, огромного количества логических тонкостей и слов спорящие приходили наконец к сознанию того, что то, что они долго
бились доказать друг другу, давным давно,
с начала спора, было известно им, но что они любят разное и потому не хотят назвать того, что они любят, чтобы не быть оспоренными.