Неточные совпадения
И вот как
раз в такое время, когда в нашем доме за Ульяной Ивановной окончательно утвердилась кличка «подлянки», матушка (она уж лет пять
не рожала), сверх ожидания, сделалась в девятый
раз тяжела, и так как годы ее были уже серьезные, то она задумала ехать родить в Москву.
И добрая женщина
не только
не попомнила зла, но когда, по приезде в Москву, был призван ученый акушер и явился «с щипцами, ножами и долотами», то Ульяна Ивановна просто
не допустила его до роженицы и с помощью мыльца в девятый
раз вызволила свою пациентку и поставила на ноги.
У большинства помещиков было принято за правило
не допускать браков между дворовыми людьми. Говорилось прямо:
раз вышла девка замуж — она уж
не слуга; ей впору детей родить, а
не господам служить. А иные к этому цинично прибавляли: на них, кобыл, и жеребцов
не напасешься! С девки всегда спрашивалось больше, нежели с замужней женщины: и лишняя талька пряжи, и лишний вершок кружева, и т. д. Поэтому был прямой расчет, чтобы девичье целомудрие
не нарушалось.
Что касается до нас, то мы знакомились с природою случайно и урывками — только во время переездов на долгих в Москву или из одного имения в другое. Остальное время все кругом нас было темно и безмолвно. Ни о какой охоте никто и понятия
не имел, даже ружья, кажется, в целом доме
не было.
Раза два-три в год матушка позволяла себе нечто вроде partie de plaisir [пикник (фр.).] и отправлялась всей семьей в лес по грибы или в соседнюю деревню, где был большой пруд, и происходила ловля карасей.
Тем
не менее, несмотря на почти совершенное отсутствие религиозной подготовки, я помню, что когда я в первый
раз прочитал Евангелие, то оно произвело на меня потрясающее действие. Но об этом я расскажу впоследствии, когда пойдет речь об учении.
Покуда в девичьей происходят эти сцены, Василий Порфирыч Затрапезный заперся в кабинете и возится с просвирами. Он совершает проскомидию, как настоящий иерей: шепчет положенные молитвы, воздевает руки, кладет земные поклоны. Но это
не мешает ему от времени до времени посматривать в окна,
не прошел ли кто по двору и чего-нибудь
не пронес ли. В особенности зорко следит его глаз за воротами, которые ведут в плодовитый сад. Теперь время ягодное, как
раз кто-нибудь проползет.
Весь ход тяжебных дел, которых у нее достаточно, она помнит так твердо, что даже поверенный ее сутяжных тайн, Петр Дормидонтыч Могильцев, приказный из местного уездного суда, ни
разу не решался продать ее противной стороне, зная, что она чутьем угадает предательство.
— Ну-ка, иди, казенный человек! — по обыкновению, начинает иронизировать Анна Павловна. — Фу-ты, какой франт! да, никак, и впрямь это великановский Сережка… извините,
не знаю, как вас по отчеству звать… Поверните-ка его… вот так! как
раз по последней моде одет!
Маневр этот повторяется несколько
раз сряду, пока Васька, как бы из опасения, чтоб птица в самом деле
не издохла,
не решается перекусить ей горло.
Анна Павловна и Василий Порфирыч остаются с глазу на глаз. Он медленно проглатывает малинку за малинкой и приговаривает: «Новая новинка — в первый
раз в нынешнем году! раненько поспела!» Потом так же медленно берется за персик, вырезывает загнивший бок и, разрезав остальное на четыре части,
не торопясь, кушает их одну за другой, приговаривая: «Вот хоть и подгнил маленько, а сколько еще хорошего места осталось!»
— Ах, да ведь я и лба-то сегодня
не перекрестила… ах, грех какой! Ну, на этот
раз Бог простит! Сашка! подтычь одеяло-то… плотнее… вот так!
Я помню, что, когда уехали последние старшие дети, отъезд этот произвел на меня гнетущее впечатление. Дом вдруг словно помертвел. Прежде хоть плач слышался, а иногда и детская возня; мелькали детские лица, происходили судбища, расправы — и вдруг все
разом опустело, замолчало и, что еще хуже, наполнилось какими-то таинственными шепотами. Даже для обеда
не раздвигали стола, потому что собиралось всего пять человек: отец, мать, две тетки и я.
Когда я в первый
раз познакомился с Евангелием, это чтение пробудило во мне тревожное чувство. Мне было
не по себе. Прежде всего меня поразили
не столько новые мысли, сколько новые слова, которых я никогда ни от кого
не слыхал. И только повторительное, все более и более страстное чтение объяснило мне действительный смысл этих новых слов и сняло темную завесу с того мира, который скрывался за ними.
Все это очень кстати случилось как
раз во время великого поста, и хотя великопостные дни, в смысле крепостной страды и заведенных порядков, ничем
не отличались в нашем доме от обыкновенных дней, кроме того, что господа кушали «грибное», но все-таки как будто становилось посмирнее.
Матушка волнуется, потому что в престольный праздник она чувствует себя бессильною. Сряду три дня идет по деревням гульба, в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он
не является по вечерам за приказаниями, хотя матушка машинально всякий день спрашивает, пришел ли Федотка-пьяница, и всякий
раз получает один и тот же ответ, что староста «
не годится». А между тем овсы еще наполовину
не сжатые в поле стоят, того гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже
не весь убран…
Наконец отошел и обед. В этот день он готовится в изобилии и из свежей провизии; и хотя матушка, по обыкновению, сама накладывает кушанье на тарелки детей, но на этот
раз оделяет всех поровну, так что дети всесыты. Шумно встают они, по окончании обеда, из-за стола и хоть сейчас готовы бежать, чтобы растратить на торгу подаренные им капиталы, но и тут приходится ждать маменькиного позволения, а иногда она довольно долго
не догадывается дать его.
Она самолично простаивала целые дни при молотьбе и веянии и заставляла при себе мерять вывеянное зерно и при себе же мерою ссыпать в амбары. Кроме того, завела книгу, в которую записывала приход и расход, и
раза два в год проверяла наличность. Она уже
не говорила, что у нее сусеки наполнены верхом, а прямо заявляла, что умолот дал столько-то четвертей, из которых, по ее соображениям, столько-то должно поступить в продажу.
К счастию, тетенька
не только
не поставила меня на коленки, но на этот
раз решилась быть доброю, кликнула девку и приказала отпустить наказанную.
Раз навсегда он сказал себе, что крупные злодейства —
не женского ума дело, что женщины
не имеют такого широкого взгляда на дело, но что в истязаниях и мучительствах они, пожалуй, будут повиртуознее мужчин.
Во сто
раз веселее вон тем сельским мальчишкам, которые играют в бабки среди опустелой площади,
не зная, что значит на свете одиночество…
Гнездо окончательно устроилось, сад разросся и был преисполнен всякою сластью, коровы давали молока
не в пример прочим, даже четыре овцы, которых бабушка завела в угоду внучке, ягнились два
раза в год и приносили
не по одному, а по два ягненка зараз.
— Вот и прекрасно! И свободно тебе, и
не простудишься после баньки! — воскликнула тетенька, увидев меня в новом костюме. — Кушай-ка чай на здоровье, а потом клубнички со сливочками поедим. Нет худа без добра: покуда ты мылся, а мы и ягодок успели набрать. Мало их еще, только что поспевать начали, мы сами в первый
раз едим.
У меня во дворе четыре коровушки, и никогда
не бывало, чтоб все
разом телились.
— Вы спросите, кому здесь
не хорошо-то? Корм здесь вольный,
раза четыре в день едят. А захочешь еще поесть — ешь, сделай милость! Опять и свобода дана. Я еще когда встал; и лошадей успел убрать, и в город с Акимом, здешним кучером, сходил, все закоулки обегал. Большой здесь город, народу на базаре, барок на реке — страсть! Аким-то, признаться, мне рюмочку в трактире поднес, потому у тетеньки насчет этого строго.
Целый день прошел в удовольствиях. Сперва чай пили, потом кофе, потом завтракали, обедали, после обеда десерт подавали, потом простоквашу с молодою сметаной, потом опять пили чай, наконец ужинали. В особенности мне понравилась за обедом «няня», которую я два
раза накладывал на тарелку. И у нас, в Малиновце, по временам готовили это кушанье, но оно было куда
не так вкусно. Ели исправно, губы у всех были масленые, даже глаза искрились. А тетушка между тем все понуждала и понуждала...
— Вот пес! — хвалился Федос, — необразованный был, даже лаять путем
не умел, а я его грамоте выучил. На охоту со мной уже два
раза ходил. Видел ты, сколько я глухарей твоей мамаше перетаскал?
Федос становился задумчив. Со времени объяснения по поводу «каторги» он замолчал. Несколько
раз матушка, у которой сердце было отходчиво, посылала звать его чай пить, но он приказывал отвечать, что ему «мочи нет», и
не приходил.
Тем
не менее
не могу
не сознаться, что на первый
раз она встретила меня совсем безучастным.
Весь этот процесс ассимиляции я незаметно пережил впоследствии, но повторяю: с первого
раза деревня, в ее будничном виде, прошла мимо меня,
не произведя никакого впечатления.
— Говорила, что опоздаем! — пеняла матушка кучеру, но тут же прибавила: — Ну, да к вечерне
не беда если и
не попадем. Поди, и монахи-то на валу гуляют, только разве кто по усердию… Напьемся на постоялом чайку, почистимся — к шести часам как
раз к всенощной поспеем!
Все это давно известно и переизвестно дедушке; ему даже кажется, что и принцесса Орлеанская во второй
раз, на одной неделе, разрешается от бремени, тем
не менее он и сегодня и завтра будет читать с одинаковым вниманием и, окончив чтение, зевнет, перекрестит рот и велит отнести газету к генералу Любягину.
Больше десяти лет сидит сиднем дедушка в своем домике, никуда
не выезжает и
не выходит. Только два
раза в год ему закладывают дрожки, и он отправляется в опекунский совет за получением процентов. Нельзя сказать, что причина этой неподвижности лежит в болезни, но он обрюзг, отвык от людей и обленился.
Два
раза (об этом дальше) матушке удалось убедить его съездить к нам на лето в деревню; но, проживши в Малиновце
не больше двух месяцев, он уже начинал скучать и отпрашиваться в Москву, хотя в это время года одиночество его усугублялось тем, что все родные разъезжались по деревням, и его посещал только отставной генерал Любягин, родственник по жене (единственный генерал в нашей семье), да чиновник опекунского совета Клюквин, который занимался его немногосложными делами и один из всех окружающих знал в точности, сколько хранится у него капитала в ломбарде.
В начале шестого подают чай, и ежели время вёдреное, то дедушка пьет его на балконе. Гостиная выходит на запад, и старик любит понежиться на солнышке. Но в сад он, сколько мне помнится, ни
разу не сходил и даже в экипаже
не прогуливался. Вообще сидел сиднем, как и в Москве.
—
Не далее как на прошлой неделе он вечерок давал. Были только свои… Потанцевали, потом сервировали ужин… Кстати: объясните, отчего Соловкина только через
раз дает ужинать?
— Но отчего же вы
не обратились ко мне? я бы давно с величайшей готовностью… Помилуйте! я сам сколько
раз слышал, как князь [Подразумевается князь Дмитрий Владимирович Голицын, тогдашний московский главнокомандующий.] говорил: всякий дворянин может войти в мой дом, как в свой собственный…
— Что же такое!
не век одному вековать. Может, и в другой
раз Бог судьбу пошлет!
Матушка с тоской смотрит на графинчик и говорит себе: «Целый стакан давеча влили, а он уж почти все слопал!» И, воспользовавшись минутой, когда Стриженый отвернул лицо в сторону, отодвигает графинчик подальше. Жених, впрочем, замечает этот маневр, но на этот
раз, к удовольствию матушки,
не настаивает.
— По трактирам шляется, лошадей
не держит, в первый
раз в дом приехал, а целый графин рому да пять рюмок водки вылакал! — перечисляет матушка.
Или ее, за добра ума, теперь же в Малиновец увезти? — вдруг возникает вопрос, но на первый
раз он
не задерживается в мозгу и уступает место другим предположениям.
В два часа и матушка и сестрица сидят в гостиной; последняя протянула ноги на стул: в руках у нее французская книжка, на коленях — ломоть черного хлеба. Изредка она взглядывает на матушку и старается угадать по ее лицу,
не сделала ли она «распоряжения». Но на этот
раз матушка промахнулась или, лучше сказать, просто
не догадалась.
— Никакого у меня «своего шематона» нет. Говорила уж я вам
раз и больше повторять
не намерена.
Более с отцом
не считают нужным объясняться. Впрочем, он, по-видимому, только для проформы спросил, а в сущности, его лишь в слабой степени интересует происходящее. Он
раз навсегда сказал себе, что в доме царствует невежество и что этого порядка вещей никакие силы небесные изменить
не могут, и потому заботится лишь о том, чтоб домашняя сутолока как можно менее затрогивала его лично.
Ей кажется, что вечер тянется несносно долго. Несколько
раз она
не выдерживает, подходит к дочери и шепчет: «
Не пора ли?» Но сестрица так весела и притом так мило при всех отвечает: «Ах, маменька!» — что нечего и думать о скором отъезде.
Сряду три дня матушка ездит с сестрицей по вечерам, и всякий
раз «он» тут как тут. Самоуверенный, наглый. Бурные сцены сделались как бы обязательными и разыгрываются, начинаясь в возке и кончаясь дома. Но ни угрозы, ни убеждения — ничто
не действует на «взбеленившуюся Надёху». Она точно с цепи сорвалась.
Буря
не заставила себя ждать и на этот
раз сопровождалась несколькими, быть может, и настоящими обмороками. Но матушка уж
не боится и совершенно хладнокровно говорит...
«Христос-то батюшка, — говорит, — что сказал? ежели тебя в ланиту ударят, — подставь другую!»
Не вытерпел я, вошел да как гаркну: вот я тебя
разом, шельмец, по обеим ланитам вздую, чтоб ты уже и
не подставлял!..
В этот
раз Аннушкина выходка
не сошла с рук так благополучно. И отец
не вступился за нее, ибо хотя он и признавал теорию благодарного повиновения рабов, но никаких практических осложнений в ней
не допускал. Аннушку постегали…
И всегда как
раз наоборот сказочному разбойнику поступал: богатеев
не трогал, а грабил только бедный народ, который сам в руки дается.
— И тут опять… — начинала возражать ключница, но на этот
раз девушки даже
не давали ей развить свою мысль.