Неточные совпадения
— Ты постой, постой, —
сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его руку. — Я тебе
сказал то, что я знаю, и повторяю, что в этом тонком и нежном деле, сколько
можно догадываться, мне кажется, шансы на твоей стороне.
Кити встала за столиком и, проходя мимо, встретилась глазами с Левиным. Ей всею душой было жалко его, тем более, что она жалела его в несчастии, которого сама была причиною. «Если
можно меня простить, то простите, —
сказал ее взгляд, — я так счастлива».
— Я не танцую, когда
можно не танцовать, —
сказала она.
— Я не полагаю, чтобы
можно было извинять такого человека, хотя он и твой брат, —
сказал Алексей Александрович строго.
— Я вот что намерен
сказать, — продолжал он холодно и спокойно, — и я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно. Нынче не я заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как
можно было желать.
— Не с этим народом, а с этим приказчиком! —
сказал Левин, вспыхнув. — Ну для чего я вас держу! — закричал он. Но вспомнив, что этим не поможешь, остановился на половине речи и только вздохнул. — Ну что, сеять
можно? — спросил он, помолчав.
— Ты ведь не признаешь, чтобы
можно было любить калачи, когда есть отсыпной паек, — по твоему, это преступление; а я не признаю жизни без любви, —
сказал он, поняв по своему вопрос Левина. Что ж делать, я так сотворен. И право, так мало делается этим кому-нибудь зла, а себе столько удовольствия…
— Очень
можно, куда угодно-с, — с презрительным достоинством
сказал Рябинин, как бы желая дать почувствовать, что для других могут быть затруднения, как и с кем обойтись, но для него никогда и ни в чем не может быть затруднений.
— Это
можно, —
сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. — Уступить надо, князь. Грех будет. A деньги готовы окончательно, до одной копейки. За деньгами остановки не бывает.
— Мама,
можно мне заговорить с нею? —
сказала Кити, следившая за своим незнакомым другом и заметившая, что она подходит к ключу, и что они могут сойтись у него.
— Как
можно скучать, князь? Так много интересного теперь в Германии, —
сказала Марья Евгеньевна.
— И то и другое, —
сказал он решительно. — Я не вижу, чтобы
можно было…
— Я несогласен, что нужно и
можно поднять еще выше уровень хозяйства, —
сказал Левин. — Я занимаюсь этим, и у меня есть средства, а я ничего не мог сделать. Банки не знаю кому полезны. Я, по крайней мере, на что ни затрачивал деньги в хозяйстве, всё с убытком: скотина — убыток, машина — убыток.
— Там, — злобно блестя глазами и иронически улыбаясь, говорил Николай Левин, — там, по крайней мере, есть прелесть, как бы
сказать, геометрическая — ясности, несомненности. Может быть, это утопия. Но допустим, что
можно сделать изо всего прошедшего tabula rasa: [чистую доску, т. е. стереть всё прошлое] нет собственности, нет — семьи, то и труд устрояется. Но у тебя ничего нет…
― Оскорблять
можно честного человека и честную женщину, но
сказать вору, что он вор, есть только la constatation d'un fait. [установление факта.]
— Но если женщины, как редкое исключение, и могут занимать эти места, то, мне кажется, вы неправильно употребили выражение «правà». Вернее бы было
сказать: обязанности. Всякий согласится, что, исполняя какую-нибудь должность присяжного, гласного, телеграфного чиновника, мы чувствуем, что исполняем обязанность. И потому вернее выразиться, что женщины ищут обязанностей, и совершенно законно. И
можно только сочувствовать этому их желанию помочь общему мужскому труду.
— А пословица? —
сказал князь, давно уж прислушиваясь к разговору и блестя своими маленькими насмешливыми глазами, — при дочерях
можно: волос долог….
— Это
можно завтра, завтра, и больше ничего! Ничего, ничего, молчание! —
сказал Левин и, запахнув его еще раз шубой, прибавил: — я тебя очень люблю! Что же,
можно мне быть в заседании?
— Что же, окошко открыто… Поедем сейчас в Тверь! Одна медведица, на берлогу
можно итти. Право, поедем на пятичасовом! А тут как хотят, —
сказал улыбаясь Чириков.
— Кити! я мучаюсь. Я не могу один мучаться, —
сказал он с отчаянием в голосе, останавливаясь пред ней и умоляюще глядя ей в глаза. Он уже видел по ее любящему правдивому лицу, что ничего не может выйти из того, что он намерен был
сказать, но ему всё-таки нужно было, чтоб она сама разуверила его. — Я приехал
сказать, что еще время не ушло. Это всё
можно уничтожить и поправить.
«Да, он порядочный человек и смотрит на дело как должно, —
сказал себе Вронский, поняв значение выражения лица Голенищева и перемены разговора. —
Можно познакомить его с Анной, он смотрит как должно».
— Да, и как сделана эта фигура, сколько воздуха. Обойти
можно, —
сказал Голенищев, очевидно этим замечанием показывая, что он не одобряет содержания и мысли фигуры.
— И я с тобой,
можно? —
сказала она.
— Варенька ждет, —
сказала она, осторожно надевая на него шляпу, по улыбке Сергея Ивановича увидав, что это было
можно.
Они прошли молча несколько шагов. Варенька видела, что он хотел говорить; она догадывалась о чем и замирала от волнения радости и страха. Они отошли так далеко, что никто уже не мог бы слышать их, но он всё еще не начинал говорить. Вареньке лучше было молчать. После молчания
можно было легче
сказать то, что они хотели
сказать, чем после слов о грибах; но против своей воли, как будто нечаянно, Варенька
сказала...
— Что, и тебя забрало за живое? —
сказал Степан Аркадьич, подмигивая Вронскому. — Это в роде скачек. Пари
можно.
— Я не понимаю, —
сказал Сергей Иванович, заметивший неловкую выходку брата, — я не понимаю, как
можно быть до такой степени лишенным всякого политического такта. Вот чего мы, Русские, не имеем. Губернский предводитель — наш противник, ты с ним ami cochon [запанибрата] и просишь его баллотироваться. А граф Вронский… я друга себе из него не сделаю; он звал обедать, я не поеду к нему; но он наш, зачем же делать из него врага? Потом, ты спрашиваешь Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не делается.
Когда он узнал всё, даже до той подробности, что она только в первую секунду не могла не покраснеть, но что потом ей было так же просто и легко, как с первым встречным, Левин совершенно повеселел и
сказал, что он очень рад этому и теперь уже не поступит так глупо, как на выборах, а постарается при первой встрече с Вронским быть как
можно дружелюбнее.
— Мы с Иваном Петровичем поместились в кабинете Алексея, —
сказала она, отвечая Степану Аркадьичу на его вопрос,
можно ли курить, — именно затем, чтобы курить, — и, взглянув на Левина, вместо вопроса: курит ли он? подвинула к себе черепаховый портсигар и вынула пахитоску.
— Пришли мне
сказать,
можно ли к ней, —
сказал князь.
— У нас теперь идет железная дорога, —
сказал он, отвечая на его вопрос. — Это видите ли как: двое садятся на лавку. Это пассажиры. А один становится стоя на лавку же. И все запрягаются.
Можно и руками,
можно и поясами, и пускаются чрез все залы. Двери уже вперед отворяются. Ну, и тут кондуктором очень трудно быть!
— О, счастливый человек! —
сказал он. — У меня полтора миллиона и ничего нет, и, как видишь, жить еще
можно!
— Как
можно быть равнодушным! —
сказала Лидия Ивановна.
— Нет, я и сама не успею, —
сказала она и тотчас же подумала: «стало быть,
можно было устроиться так, чтобы сделать, как я хотела». — Нет, как ты хотел, так и делай. Иди в столовую, я сейчас приду, только отобрать эти ненужные вещи, —
сказала она, передавая на руку Аннушки, на которой уже лежала гора тряпок, еще что-то.
Ему хотелось еще
сказать, что если общественное мнение есть непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же законны, как и движение в пользу Славян? Но всё это были мысли, которые ничего не могли решить. Одно несомненно
можно было видеть — это то, что в настоящую минуту спор раздражал Сергея Ивановича, и потому спорить было дурно; и Левин замолчал и обратил внимание гостей на то, что тучки собрались и что от дождя лучше итти домой.