Неточные совпадения
Но так как он все-таки был сыном XVIII
века, то
в болтовне его нередко прорывался дух исследования, который мог бы
дать очень горькие плоды, если б он не был
в значительной степени смягчен духом легкомыслия.
— Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, — начал он с улыбкою. — Но я попробую.
Дайте тему. Всё дело
в теме. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко. Я часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого
века были бы теперь
в затруднении говорить умно. Всё умное так надоело…
— О, я горько ошибся!.. Я думал, безумный, что по крайней мере эти эполеты
дадут мне право надеяться… Нет, лучше бы мне
век остаться
в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я был обязан вашим вниманием…
А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал: «Не жаль расстаться с светом.
Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца
века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам, как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать
в ней за святую веру.
Видал я на своём
веку,
Что так же с правдой поступают.
Поколе совесть
в нас чиста,
То правда нам мила и правда нам свята,
Её и слушают, и принимают:
Но только стал кривить душей,
То правду
дале от ушей.
И всякий, как дитя, чесать волос не хочет,
Когда их склочет.
Не знаю. А меня так разбирает дрожь,
И при одной я мысли трушу,
Что Павел Афанасьич раз
Когда-нибудь поймает нас,
Разгонит, проклянёт!.. Да что? открыть ли душу?
Я
в Софье Павловне не вижу ничего
Завидного.
Дай бог ей
век прожить богато,
Любила Чацкого когда-то,
Меня разлюбит, как его.
Мой ангельчик, желал бы вполовину
К ней то же чувствовать, что чувствую к тебе;
Да нет, как ни твержу себе,
Готовлюсь нежным быть, а свижусь — и простыну.
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
Не жалуете никогда:
Ан вот беда.
На что вам лучшего пророка?
Твердила я:
в любви не будет
в этой прока
Ни во́
веки веков.
Как все московские, ваш батюшка таков:
Желал бы зятя он с звездами, да с чинами,
А при звездах не все богаты, между нами;
Ну разумеется, к тому б
И деньги, чтоб пожить, чтоб мог
давать он ба́лы;
Вот, например, полковник Скалозуб:
И золотой мешок, и метит
в генералы.
— Вот — увидите, увидите! — таинственно говорил он раздраженной молодежи и хитро застегивал пуговки глаз своих
в красные петли
век. — Он — всех обманет,
дайте ему оглядеться! Вы на глаза его, на зеркало души, не обращаете внимания. Всмотритесь-ка
в лицо-то!
— Он очень милый старик, даже либерал, но — глуп, — говорила она, подтягивая гримасами
веки, обнажавшие пустоту глаз. — Он говорит: мы не торопимся, потому что хотим сделать все как можно лучше; мы терпеливо ждем, когда подрастут люди, которым можно
дать голос
в делах управления государством. Но ведь я у него не конституции прошу, а покровительства Императорского музыкального общества для моей школы.
— Отцы и деды не глупее нас были, — говорил он
в ответ на какие-нибудь вредные, по его мнению, советы, — да прожили же
век счастливо; проживем и мы;
даст Бог, сыты будем.
— Да, упасть
в обморок не от того, от чего вы упали, а от того, что осмелились распоряжаться вашим сердцем, потом уйти из дома и сделаться его женой. «Сочиняет, пишет письма,
дает уроки, получает деньги, и этим живет!»
В самом деле, какой позор! А они, — он опять указал на предков, — получали, ничего не сочиняя, и проедали весь свой
век чужое — какая слава!.. Что же сталось с Ельниным?
Но у нас она
дает пир, как бедняк, отдающий все до копейки на пышный праздник, который
в кои-то
веки собрался
дать: после он обречет себя на долгую будничную жизнь, на лишения.
На разъездах, переправах и
в других тому подобных местах люди Вячеслава Илларионыча не шумят и не кричат; напротив, раздвигая народ или вызывая карету, говорят приятным горловым баритоном: «Позвольте, позвольте,
дайте генералу Хвалынскому пройти», или: «Генерала Хвалынского экипаж…» Экипаж, правда, у Хвалынского формы довольно старинной; на лакеях ливрея довольно потертая (о том, что она серая с красными выпушками, кажется, едва ли нужно упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послужили на своем
веку, но на щегольство Вячеслав Илларионыч притязаний не имеет и не считает даже званию своему приличным пускать пыль
в глаза.
Дай-ко, еще спрошу!
Парень приглянется,
Парень полюбится,
Думаешь
век прожить
В счастьи да
в радости,
Парень-то ласковый,
Надо ль любить его?
Что же Галахову мог
дать наш
век, и притом
в николаевское царствование?
Но у меня не было того, что называют культом вечной женственности и о чем любили говорить
в начале XX
века, ссылаясь на культ Прекрасной
Дамы, на Данте, на Гёте.
— Вот спасибо!
Век не забуду… Ведь почин дороже денег… Теперь отыграюсь! Да! Сашку до копья разыграли.
Дали ему утром сотенный билет, он прямо на вокзал
в Нижний… А Цапля завтра новую мельницу открывает, богатую.
Но характерно, что символисты начала
века,
в отличие от Вл. Соловьева, верили
в Софию и ждали ее явления, как Прекрасной
Дамы, но не верили
в Христа.
В долине Дуйки Поляков нашел ножеобразный осколок обсидиана, наконечники стрел из камня, точильные камни, каменные топоры и проч.; эти находки
дали ему право заключить, что
в долине Дуйки,
в отдаленные времена, жили люди, которые не знали металлов; это были жители каменного
века.
— О природа, объяв человека
в пелены скорби при рождении его, влача его по строгим хребтам боязни, скуки и печали чрез весь его
век,
дала ты ему
в отраду сон.
Мать,
в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие
в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их
в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни
в какие хозяйственные дела, ни
в свои, ни
в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе
в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то
в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть
в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не
дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше
век оставаться
в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
— Попервоначалу она тоже с ним уехала; но, видно, без губернаторства-то денег у него немножко
в умалении сделалось, она из-за него другого стала иметь. Это его очень тронуло, и один раз так, говорят, этим огорчился, что крикнул на нее за то, упал и мертв очутился; но и ей тоже не
дал бог за то долгого
веку: другой-то этот самый ее бросил, она — третьего, четвертого, и при таком пути своей жизни будет ли прок, — померла, говорят, тоже нынешней весной!
Нет, даже Колупаев с Разуваевым — и те недовольны. Они, конечно, понимают, что «жить ноне очень способно», но
в то же время не могут не тревожиться, что есть тут что-то «необнакавенное», чудное, что, идя по этой покатости, можно, того гляди, и голову свернуть. И оба начинают просить «констинтунциев»… Нам чтоб «констинтунциев»
дали, а толоконников чтоб к нам под начал определили 26, да чтоб за печатью: и ныне и присно и во
веки веков.
Подхалюзин. Нет-с, Алимпияда Самсоновна, не будет этого! Мы, Алимпияда Самсоновна, как только сыграем свадьбу, так перейдем
в свой дом-с. А уж мы им-то командовать не дадим-с. Нет, уж теперь кончено-с! Будет с них — почудили на своем
веку, теперь нам пора!
— Трое, — настойчиво повторил Петр Иваныч. — Первый, начнем по старшинству, этот один. Не видавшись несколько лет, другой бы при встрече отвернулся от тебя, а он пригласил тебя к себе, и когда ты пришел с кислой миной, он с участием расспрашивал, не нужно ли тебе чего, стал предлагать тебе услуги, помощь, и я уверен, что
дал бы и денег — да! а
в наш
век об этот пробный камень споткнется не одно чувство… нет, ты познакомь меня с ним: он, я вижу, человек порядочный… а по-твоему, коварный.
«Дети — насельники земли до конца
веков, дети Владыки Сущего, бессмертны они и наследники всех деяний наших — да идут же по зову чистых сердец своих
в бесконечные
дали времён, сея на земле смех свой, радость и любовь!
—
Давала, родной,
давала. Не бере-ет! Вот история… Четвертной билет
давала, не берет… Куд-да тебе! Так на меня вызверился, что я уж не знала, где стою. Заладил
в одну душу: «Вон да вон!» Что ж мы теперь делать будем, сироты мы несчастные! Батюшка родимый, хотя бы ты нам чем помог, усовестил бы его, утробу ненасытную.
Век бы, кажется, была тебе благодарна.
— Невинные восторги первого авторства погибают
в неравной борьбе с томящей жаждой получить первый гонорар, — резюмировал Пепко мое настроение: — тут тебе и святое искусство, и служение истине, добру и красоте, и призвание, и лучшие идеи
века, и вклад во всемирную сокровищницу своей скромной лепты вдовицы, и тут же душевный вопль: «Подайте мне мой двугривенный!» Я уверен, что литература упала, — это факт, не требующий доказательств, — от двух причин: перевелись на белом свете меценаты, которые авторам
давали случаи понюхать, чем пахнет жареное, а с другой — авторы нынешние не нюхают табака.
— Да кто тебе сказал, что я поеду жить
в Запорожскую Сечь? Нет, любезный! как я посмотрел на твоего боярина и его супругу, так у меня прошла охота оставаться
век холостым запорожским казаком. Я еду
в Батурин, заведусь также женою, и
дай бог, чтоб я хоть вполовину был так счастлив, как твой боярин! Нечего сказать: помаялся он, сердечный, да и наградил же его господь за потерпенье! Прощай, Алексей! авось бог приведет нам еще когда-нибудь увидеться!
Много есть рыбаков-охотников, которые целый
век удят без прикормки и даже не находят
в ней большой пользы, но последнее несправедливо: прикормка дело великое, и не только доставляет обильнейший лов, но
дает возможность выуживать рыбу
в таком месте, где без прикормки вы бы никак ее не выудили, и
в такое время года, когда эта порода рыбы перестала уже брать.
Время от времени
в смущенной душе его как будто просветлялось, и тогда он внутренне
давал себе крепкую клятву — никогда, до скончания
века, не бывать
в Комареве, не выходить даже за пределы площадки, жить тихо-тихо, так, чтоб о нем и не вспоминал никто.
— Нет, любезный, не говори этого. Пустой речи недолог
век. Об том, что вот он говорил, и деды и прадеды наши знали; уж коли да весь народ веру
дал, стало, есть
в том какая ни на есть правда. Один человек солжет, пожалуй: всяк человек — ложь, говорится, да только
в одиночку; мир правду любит…
Кукушкина. Ты молчи! не с тобой говорят. Тебе за глупость Бог счастье
дал, так ты и молчи. Как бы не дурак этот Жадов, так бы тебе
век горе мыкать,
в девках сидеть за твое легкомыслие. Кто из умных-то тебя возьмет? Кому надо? Хвастаться тебе нечем, тут твоего ума ни на волос не было: уж нельзя сказать, что ты его приворожила — сам набежал, сам
в петлю лезет, никто его не тянул. А Юлинька девушка умная, должна своим умом себе счастье составить. Позвольте узнать, будет от вашего Белогубова толк или нет?
— Нет, барин, шабаш! Было попито, больше не буду, вот тебе бог, не буду! Все эти прежние художества побоку… Зарок
дал — к водке и не подходить: будет, помучился век-то свой! Будет
в помойной яме курам да собакам чай собирать!
С вашей стороны прошу быть совершенно откровенною, и если вам не благоугодно будет
дать благоприятный на мое письмо ответ, за получением которого не премину я сам прийти, то вы просто велите вашим лакеям прогнать меня: „не смей-де, этакая демократическая шваль, питать такие чувства к нам, белокостным!“ Все же сие будет легче для меня, чем сидеть веки-веченские
в холодном и почтительном положении перед вами, тогда как душа требует пасть перед вами ниц и молить вас хоть о маленькой взаимности».
— Что вы, батюшка! Ее родители были не нынешнего
века — люди строгие,
дай бог им царство небесное! Куда гулять по саду! Я до самой почти свадьбы и голоса-то ее не слышал. За день до венца она перемолвила со мной
в окно два словечка… так что ж? Матушка ее подслушала да ну-ка ее с щеки на щеку — так разрумянила, что и боже упаси! Не тем помянута, куда крута была покойница!
Княгиня Радугина была некогда хороша собою; но беспрестанные праздники, балы, ночи, проверенные без сна, — словом, все, что сокращает
век наших модных
дам, не оставило на лице ее и признаков прежней красоты, несмотря на то, что некогда кричали о ней даже и
в Москве...
Бегушев, весь свой
век ездивший
в экипажах, подозревать даже не мог переживаемого
в настоящие минуты удовольствия его
дамою, далеко не пользовавшеюся
в молодости довольством средств.
Бегушев невольно потупился: всю молодость свою провел он
в свете, кроме того, родился, вырос
в очень достаточном семействе, но таких ярких цветов на платьях
дам что-то не помнил. Впрочем, он и это явление отнес, по своей привычке, к бездарности
века, не умеющего даже придумать хоть сколько-нибудь сносный туалет для
дам.
Васса. Ты пойми — мне, Вассе Храповой, дела нет до класса этого. Издыхает, говоришь? Меня это не касается, я — здорова. Мое дело —
в моих руках. И никто мне помешать не может, и застращать меня ничем нельзя. На мой
век всего хватит, и внуку очень много я накоплю. Вот и весь мой разговор, вся премудрость. А Колю я тебе не отдам.
Давай — кончим! Ужинать пора. Устала я.
Чебутыкин. Да и я как-то забыл. Впрочем, скоро увижусь с ними, ухожу завтра. Да… Еще один денек остался. Через год
дадут мне отставку, опять приеду сюда и буду доживать свой
век около вас… Мне до пенсии только один годочек остался… (Кладет
в карман газету, вынимает другую.) Приеду сюда к вам и изменю жизнь коренным образом… Стану таким тихоньким, благо… благоугодным, приличненьким…
Трактирами же была усажена площадь, как частоколом, а посередине гнила мутная сажалка, по которой испокон
веку плавали запуганные утка и селезень с обгрызанным хвостом; и если развеенное сено и соломинки и
давали вид некоторой домовитости, то от конской мочи и всяких нечистот щипало глаза
в безветренный день.
Я лучше желаю, чтобы
в твоем воображении
в эту минуту пронеслось бледное спокойное личико полуребенка
в парчовых лохмотьях и приготовило тебя к встрече с другим существом, которое
в наш
век, шагающий такой практической походкой, вошло
в жизнь, не трубя перед собою, но на очень странных ходулях, и на них же и ушло с гордым спокойствием
в темную, неизвестную
даль.
— Как это будет хорошо! — воскликнул он. — А тут, бог
даст, — прибавил он, обращаясь к Савелью, — и вы, мой друг Савелий Никандрыч, переедете к нам
в Петербург. Мы вам отведем особую комнату и найдем приличную службу. Что, черт возьми, губить свой
век в деревне?.. Дай-ка вам дорогу с вашим умом, как вы далеко уйдете.
— Не избывай постылого, приберет бог милого, — огрызалась Галактионовна, закрывая по обыкновению рот рукой, что она делала
в тех видах, чтобы не показывать единственного гнилого зуба, отшельником торчавшего
в ее верхней челюсти, — бог
даст, тебя еще похороню. Лихое споро, не избудешь скоро; нас с Гаврилой Степанычем еще
в ступе не утолчешь… Скрипучее-то дерево два
века живет!
Все они чувствуют потребность пофилософствовать, но пофилософствовать между прочим, легко и приятно,
в известных границах; сюда принадлежат нежные мечтательные души, оскорбленные положительностью нашего
века; они, жаждавшие везде осуществления своих милых, но несбыточных фантазий, не находят их и
в науке, отворачиваются от нее и, сосредоточенные
в тесных сферах личных упований и надежд, бесплодно выдыхаются
в какую-то туманную
даль.
Любим Карпыч. Послушайте, люди добрые! Обижают Любима Торцова, гонят вон. А чем я не гость? За что меня гонят? Я не чисто одет, так у меня на совести чисто. Я не Коршунов: я бедных не грабил, чужого
веку не заедал, жены ревностию не замучил… Меня гонят, а он первый гость, его
в передний угол сажают. Что ж, ничего, ему другую жену
дадут: брат за него дочь отдает! Ха, ха, ха! (Хохочет трагически.)
Митя. Чем плакать-то, не отдавали б лучше. За что девичий
век заедаете,
в кабалу отдаете? Нешто это не грех? Ведь, чай, вам за нее надоть будет Богу ответ
дать.
—
Века ходит народ по земле туда и сюда, ищет места, где бы мог свободно приложить силу свою для строения справедливой жизни;
века ходите по земле вы, законные хозяева её, — отчего? Кто не
даёт места народу, царю земли, на троне его, кто развенчал народ, согнал его с престола и гонит из края
в край, творца всех трудов, прекрасного садовника, возрастившего все красоты земли?
Россия, особливо
в отдаленных частях своих, представляла картину Феодальных
веков Европы, когда всякий владелец казался отделенным от государства составом; и если бы тяжбы, рождаемые грубым корыстолюбием и самою праздностию, не
давали иногда чувствовать нашим Дворянам зависимость их от Правления, то они могли бы некоторым образом забыть отношения гражданина к государству.