Неточные совпадения
И русский империализм, как всемирно-исторический
факт, не был еще достаточно осознан и не был сопоставлен с так называемой националистической политикой.
Диалектическим настроением пробовали тогда решить
исторические вопросы в современности, это было невозможно, но привело
факты к более светлому сознанию.
Все это, конечно, усвоивалось мною беспорядочно, без всякой системы, тем не менее запас
фактов накоплялся, и я не раз удивлял родителей, рассказывая за обедом такие
исторические эпизоды, о которых они и понятия не имели.
Моя вера не может быть прикована к сомнительным
фактам исторического времени, колеблющимся от ветра.
Риккерт захотел ориентировать гносеологию не только на
факте естественных, генерализирующих наук, но и на
факте наук
исторических, индивидуализирующих.
Это ведь самая подлинная
историческая правда, просто
факт, которого нельзя отрицать.
Можно ориентировать гносеологию на
факте естественных наук, можно ориентировать на
факте исторических наук, нельзя ли ориентировать гносеологию на
факте религиозного откровения?
Только религиозное восприятие в силах решить вопрос, кто Христос и в чем «сущность» христианства;
историческое исследование и философское умозрение само по себе бессильно установить религиозный
факт.
Ни единого светского на шестьдесят нумеров духовенства, и это страшная мысль,
историческая мысль, статистическая мысль, наконец, и из таких-то
фактов и воссоздается история у умеющего; ибо до цифирной точности возводится, что духовенство по крайней мере в шестьдесят раз жило счастливее и привольнее, чем все остальное тогдашнее человечество.
Только теперь рассказы о первых временах осады Севастополя, когда в нем не было укреплений, не было войск, не было физической возможности удержать его, и всё-таки не было ни малейшего сомнения, что он не отдастся неприятелю, — о временах, когда этот герой, достойный древней Греции, — Корнилов, объезжая войска, говорил: «умрем, ребята, а не отдадим Севастополя», и наши русские, неспособные к фразерству, отвечали: «умрем! ура!» — только теперь рассказы про эти времена перестали быть для вас прекрасным
историческим преданием, но сделались достоверностью,
фактом.
В газете наряду со сценами из народного быта печатались
исторические и бытовые романы, лирические и юмористические стихи, но главное внимание в ней уделялось
фактам и событиям повседневной московской жизни, что на газетном языке называлось репортажем.
Некоторые писатели, лишенные чутья нормальных потребностей и сбитые с толку искусственными комбинациями, признавая эти несомненные
факты нашей жизни, хотели их узаконить, прославить, как норму жизни, а не как искажение естественных стремлений, произведенное неблагоприятным
историческим развитием.
— Просто, как есть. По улице мостовой шла девица за водой — довольно с меня. Вот я нынче старческие мемуары в наших
исторических журналах почитываю.
Факты — так себе, ничего, а чуть только старичок начнет выводы выводить — хоть святых вон понеси. Глупо, недомысленно, по-детски. Поэтому я и думаю, что нам, вероятно, на этом поприще не судьба.
Всякое
историческое изложение, не одушевленное этой идеей, будет сбором случайных
фактов, может быть и связанных между собою, но оторванных от всего окружающего, от всего прошедшего и будущего.
Но сопоставление этих светлых и темных
фактов далеко не разъясняет нам
исторического положения древней Руси и дает много оснований не принимать той точки зрения, которую представляет нам г. Устрялов.
По этой мерке г. Устрялов должен стать теперь на недосягаемую высоту учености, потому что им открыты или объяснены не два-три ничтожные
факта, а сотни подробностей, бросающих действительно новый свет на прежде известные
исторические явления.
Лучше примем второе возражение (о первом не стоит говорить, так как оно говорит само за себя) за совершившийся
факт и допустим эти видоизменения, хотя заметим мимоходом, что на сцене появляются еще Шекспир и новые
исторические драмы, как «Смерть Иоанна Грозного», «Василиса Мелентьева», «Шуйский» и др., требующие того самого уменья читать, о котором мы говорим.
Трудно отыскать хотя одну страницу в его
исторических обозрениях, на которой бы не было самых грубых недосмотров, самых произвольных толкований, самых поразительных неверностей даже в простом изложении
фактов.
Брат Павлин с трогательной наивностью перепутывал
исторические события, лица и отдельные
факты, так что Половецкому даже не хотелось его разубеждать. Ведь наивность — проявление нетронутой силы, а именно такой силой являлся брат Павлин. Все у него выходило как-то необыкновенно просто. И обитель, и о. игумен, и удивительная история города Бобыльска, и собственная жизнь — все в одном масштабе, и от всего веяло тем особенным теплом, какое дает только одна русская печка.
Благодаря
историческим трудам последнего времени и еще более новейшим событиям в Европе мы начинаем немножко понимать внутренний смысл истории народов, и теперь менее, чем когда-нибудь, можем отвергать постоянство во всех народах стремления, — более или менее сознательного, но всегда проявляющегося в
фактах, — к восстановлению своих естественных прав на нравственную и материальную независимость от чужого произвола.
Здесь романист встречает эпохи, большею частию неразработанные, о которых нет
исторических сведений или есть только записи внешних
фактов с самыми ничтожными заметками о внутренней жизни народа.
Натуральный ум может заменить почти всякую степень образования, но никакое образование не заменит натурального ума, хотя и имеет перед таким человеком преимущество богатства знания случаев и
фактов (сведения
исторические) и определение причинности (естественные науки) — всё в правильном, легком обозрении; но он от этого не обладает более правильным и глубоким взглядом на настоящую сущность всех этих событий, случаев и причинностей.
В эти минуты в нем, быть может помимо собственной его воли, но одною только неотразимою силою жизненного
факта, совершался внутренний переворот: из грязи падения, оправдываемого принципом народной,
исторической вражды, вырастало хорошее, честное чувство уважения, любви и благодарности.
Кто не допускает особого религиозного удостоверения и отрицает особый орган религиозного ведения, тот должен в изумлении остановиться пред всемирно-историческим
фактом религии как каким-то повальным, массовым гипнозом и помешательством [Интересно наблюдать, в какие безысходные трудности попадают те из историков «культуры», которые лишены внутреннего понимания религии, но и не имеют достаточно прямолинейности, чтобы совершенно отмести, как хлам и предрассудки или «надстройку» на каком-нибудь «базисе», религиозные верование и культ.].
Для того чтобы поставить трансцендентальную проблему религии, нужно только не иметь никакой предубежденности, ни метафизической или спекулятивной, ни догматической, ни эмпирической: нужно смотреть на жизнь открытыми, простыми глазами и уделить всемирно-историческому
факту религии то внимание, которое ему естественно принадлежит, даже хотя бы в силу ее распространенности.
История истекшего тысячелетия должна была им показать, что такой шаг назад невозможен; что если вся область к востоку от Эльбы и Заале, некогда заселенная целой семьей родственных между собой славянских народов, сделалась немецкой, то этот
факт указывает только
историческую тенденцию и вместе с тем физическую и интеллектуальную способность немецкой нации подчинять себе своих старых восточных соседей, поглощать и ассимилировать их; что эта ассимилирующая тенденция немцев всегда служила и еще служит одним из могущественнейших средств распространения западноевропейской цивилизации на восток европейского континента» (курсив мой — Н. Б.) (стр. 116-117).
Свидание продолжалось час и пятьдесят три минуты: он так и записал это в тот вечер в числе других
фактов, которые, он полагал, имели
историческое значение.
Как ни странны
исторические описания того, как какой-нибудь король или император, поссорившись с другим императором или королем, собрал войско, сразился с войском врага, одержал победу, убил три, пять, десять тысяч человек, и, вследствие того, покорил государство и целый народ в несколько миллионов; как ни непонятно, почему поражение одной армии, одною сотой всех сил народа, заставило покориться народ, — все
факты истории (насколько она нам известна), подтверждают справедливость того, что бòльшие или меньшие успехи войска одного народа, против войска другого народа, суть причины или, по крайней мере, существенные признаки увеличения или уменьшения силы народов.