Неточные совпадения
Из передней одна дверь вела прямо в уютную небольшую залу,
другая — в три совершенно отдельных комнаты
и третья — в темный коридор, служивший границей собственно между половиной, где жили Заплатины,
и пансионом.
В
других комнатах мебель была сборная, обои не первой молодости, занавески с пятнами
и отпечатками грязных пальцев Матрешки.
Что касается пансиона Хионии Алексеевны, то его существование составляло какую-то тайну: появлялись пансионерки, какие-то дальние родственницы, сироты
и воспитанницы, жили несколько месяцев
и исчезали бесследно, уступая место
другим дальним родственницам, сиротам
и воспитанницам.
— Ах да, это совсем
другое дело: если вы наденете русский сарафан, тогда… Марья Степановна дома? Я приехала по одному очень
и очень важному делу, которое, mon ange, немного касается
и вас…
Молодой человек
и девушка в костюмах Первой французской революции сидели под развесистым деревом
и нежно смотрели
друг другу в глаза.
— Что мне делается; живу, как старый кот на печке. Только вот ноги проклятые не слушают.
Другой раз точно на чужих ногах идешь… Ей-богу! Опять, тоже вот идешь по ровному месту, а левая нога начнет задирать
и начнет задирать. Вроде как подымаешься по лестнице.
Новшеств этих
и знать не хотели, а прожили век не хуже
других.
— Это твоей бабушки сарафан-то, — объяснила Марья Степановна. — Павел Михайлыч, когда в Москву ездил, так привез материю… Нынче уж нет таких материй, — с тяжелым вздохом прибавила старушка, расправляя рукой складку на сарафане. — Нынче ваши дамы сошьют платье, два раза наденут —
и подавай новое. Материи
другие пошли,
и люди не такие, как прежде.
Избыток того чувства, которым Гуляев тяготел к несуществующему сыну, естественно, переходил на
других,
и в гуляевском доме проживала целая толпа разных сирот, девочек
и мальчиков.
Фамилии Колпаковых, Полуяновых, Бахаревых — все это были птенцы гуляевского гнезда, получившие там вместе с кровом
и родительской лаской тот особенный закал, которым они резко отличались между всеми
другими людьми.
Девушка разделила судьбу
других богатых невест: все завидовали ее счастью, которое заключалось в гуляевских
и приваловских миллионах.
В таком положении дела оставались до самой смерти Гуляева; старик
и умер не так, как умирают
другие люди.
Он решился примерно наказать неверную жену
и вероломного
друга, — попросту хотел замуровать их в стене, но этот великолепный план был разрушен хитрой цыганкой: ночью при помощи Сашки она выбросила Привалова в окно с высоты третьего этажа.
Что касается двух
других наследников, то Стеша, когда Сашка пошел под суд, увезла их с собой в Москву, где
и занялась сама их воспитанием.
Сергей Привалов прожил в бахаревском доме до пятнадцати лет, а затем вместе с своим
другом Костей был отправлен в Петербург, где
и прожил безвыездно до настоящего времени, то есть больше пятнадцати лет.
— Ну
и живи с
другими людьми!
Из этих дружеских отношений между отцом
и дочерью постепенно выработался совершенно особенный склад жизни на половине Василья Назарыча:
другие разговоры, интересы
и даже самый язык.
Отец
и дочь понимали
друг друга по одному движению, с полуслова.
По натуре добрый
и по-своему неглупый, Виктор Васильич был тем, что называется «рубаха-парень», то есть не мог не делать того, что делали
другие,
и шел туда, куда его толкали обстоятельства.
Принять странника или раскольничью начетчицу, утешить плачущего ребенка, помочь больному, поговорить со стариками
и старухами — все это умела сделать Верочка, как никто
другой.
Нашлись, конечно, сейчас же такие люди, которые или что-нибудь видели своими глазами, или что-нибудь слышали собственными ушами;
другим стоило только порыться в своей памяти
и припомнить, что было сказано кем-то
и когда-то; большинство ссылалось без зазрения совести на самых достоверных людей, отличных знакомых
и близких родных, которые никогда не согласятся лгать
и придумывать от себя, а имеют прекрасное обыкновение говорить только одну правду.
«Нужно работать
и работать», — думал Привалов, разбирая свои бумаги; даже эти мертвые белые листы казались ему совсем
другими, точно он их видел в первый раз.
— Надя, мать — старинного покроя женщина,
и над ней смеяться грешно. Я тебя ни в чем не стесняю
и выдавать силой замуж не буду, только мать все-таки дело говорит: прежде отцы да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я только могу тебе советовать как твой
друг. Где у нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем
другое дело…
— Ну, уж извини, голубушка… Что
другое действительно не понимаю, — стара стала
и глупа, а уж это-то я понимаю.
Прибавьте к этому, что местный адвокат улыбался чрезвычайно редко; но его лицо делалось положительно красивым благодаря неуловимой смеси нахальства, иронии
и комизма, которые резко отметили это странное лицо среди тысячи
других лиц.
В самых глупостях, которые говорил Nicolas Веревкин с совершенно серьезным лицом, было что-то особенное: скажи то же самое
другой, — было бы смешно
и глупо, а у Nicolas Веревкина все сходило с рук за чистую монету.
Потом пролетит муха: «жжж…» Собака откроет сначала один глаз, потом
другой, прищурится немного
и этак, понимаете, вдруг «гхам!..».
— Об этом мы еще поговорим после, Сергей Александрыч, а теперь я должен вас оставить… У меня дело в суде, — проговорил Веревкин, вынимая золотые часы. — Через час я должен сказать речь в защиту одного субъекта, который убил троих. Извините, как-нибудь в
другой раз… Да вот что: как-нибудь на днях загляните в мою конуру, там
и покалякаем. Эй, Виктор, вставай, братику!
Этот старинный дом, эти уютные комнаты, эта старинная мебель, цветы, лица прислуги, самый воздух — все это было слишком дорого для него,
и именно в этой раме Надежда Васильевна являлась не просто как всякая
другая девушка, а последним словом слишком длинной
и слишком красноречивой истории, в которую было вплетено столько событий
и столько дорогих имен.
— Между прочим, вероятно, буду торговать
и мукой, — с улыбкой отвечал Привалов, чувствуя, что пол точно уходит у него из-под ног. — Мне хотелось бы объяснить вам, почему я именно думаю заняться этим, а не чем-нибудь
другим.
Неопределенное положение дел оставляло в руках Хионии Алексеевны слишком много свободного времени, которое теперь все целиком
и посвящалось Агриппине Филипьевне, этому неизменному старому
другу.
Агриппина Филипьевна была несколько
другого мнения относительно Зоси Ляховской, хотя
и находила ее слишком эксцентричной. Известная степень оригинальности, конечно, идет к женщине
и делает ее заманчивой в глазах мужчин, хотя это слишком скользкий путь, на котором нетрудно дойти до смешного.
В пансионе Агриппина Филипьевна
и Хиония Алексеевна, выражаясь на пансионском жаргоне, обожали одна
другую.
Но
и этот, несомненно, очень ловкий modus vivendi [образ жизни (фр.).] мог иметь свой естественный
и скорый конец, если бы Агриппина Филипьевна, с одной стороны, не выдала своей старшей дочери за директора узловско-моховского банка Половодова, а с
другой — если бы ее первенец как раз к этому времени не сделался одним из лучших адвокатов в Узле.
От нечего делать он рассматривал красивую ореховую мебель, мраморные вазы, красивые драпировки на дверях
и окнах, пестрый ковер, лежавший у дивана, концертную рояль у стены, картины, — все было необыкновенно изящно
и подобрано с большим вкусом; каждая вещь была поставлена так, что рекомендовала сама себя с самой лучшей стороны
и еще служила в то же время необходимым фоном, объяснением
и дополнением
других вещей.
Небольшая головка была украшена самою почтенною лысиною, точно все волосы на макушке были вылизаны коровой или
другим каким животным, обладающим не менее широким
и длинным языком; эта оригинальная головка была насажена на длинную жилистую шею с резко выдававшимся кадыком, точно горло было завязано узлом.
Агриппина Филипьевна посмотрела на своего любимца
и потом перевела свой взгляд на Привалова с тем выражением, которое говорило: «Вы уж извините, Сергей Александрыч, что Nicolas иногда позволяет себе такие выражения…» В нескольких словах она дала заметить Привалову, что уже кое-что слышала о нем
и что очень рада видеть его у себя; потом сказала два слова о Петербурге, с улыбкой сожаления отозвалась об Узле, который, по ее словам, был уже на пути к известности, не в пример
другим уездным городам.
Дядюшка Оскар Филипыч принадлежал к тому типу молодящихся старичков, которые постоянно улыбаются самым сладким образом, ходят маленькими шажками, в качестве старых холостяков любят дамское общество
и непременно имеют какую-нибудь странность: один боится мышей,
другой не выносит каких-нибудь духов, третий целую жизнь подбирает коллекцию тросточек разных исторических эпох
и т. д.
— Это даже из арифметики очень хорошо известно, — комментировал эту пословицу Веревкин, вылезая при помощи слуги самой внушительной наружности из своего балахона. — Ибо сто рублей не велики деньги, а у сотни
друзей по четвертной занять —
и то не малая прибыль.
Я в этом случае уважаю одно желание что-нибудь сделать, а что сделает человек
и как сделает — это совсем
другой вопрос.
— Мне не нравится в славянофильстве учение о национальной исключительности, — заметил Привалов. — Русский человек, как мне кажется, по своей славянской природе, чужд такого духа, а наоборот, он всегда страдал излишней наклонностью к сближению с
другими народами
и к слепому подражанию чужим обычаям… Да это
и понятно, если взять нашу историю, которая есть длинный путь ассимиляции десятков
других народностей. Навязывать народу то, чего у него нет, —
и бесцельно
и несправедливо.
— А пример
других наций? Ведь у нас под носом объединились Италия
и Германия, а теперь очередь за славянским племенем.
— Тонечка, голубчик, ты спасла меня, как Даниила, сидящего во рву львином! — закричал Веревкин, когда в дверях столовой показалась высокая полная женщина в летней соломенной шляпе
и в травянистого цвета платье. — Представь себе, Тонечка, твой благоверный сцепился с Сергеем Александрычем,
и теперь душат
друг друга такой ученостью, что у меня чуть очи изо лба не повылезли…
За калачом следовали рябчики, свежая оленина
и еще много
другого.
Одно вино отхлебывалось большими глотками,
другое маленькими, третьим полоскали предварительно рот, четвертое дегустировали по каплям
и т. д.
Когда подул
другой ветер, Половодов забросил свой Helmet — Веревкин прозвал его за этот головной убор пожарным —
и перевернул весь дом в настоящий его вид.
Он напрасно ломал голову над решением этого вопроса
и переходил от одного плана к
другому.
— Отчего же, я с удовольствием взялся бы похлопотать… У меня даже есть план, очень оригинальный план. Только с одним условием: половина ваша, а
другая — моя. Да… Но прежде чем я вам его раскрою, скажите мне одно: доверяете вы мне или нет? Так
и скажите, что думаете в настоящую минуту…
— Очень просто: вы
и Ляховский держитесь только благодаря дворянской опеке
и кой-каким связям в Петербурге… Так? Дворянскую опеку
и после нельзя будет обойти, но ее купить очень недорого стоит: члены правления — один полусумасшедший доктор-акушер восьмидесяти лет,
другой — выгнанный со службы за взятки
и просидевший несколько лет в остроге становой, третий — приказная строка, из поповичей… Вся эта братия получает по двадцать восемь рублей месячного жалованья. Так?
Видите ли, необходимо было войти в соглашение кое с кем, а затем не поскупиться насчет авансов, но Привалов ни о том, ни о
другом и слышать не хочет.