Неточные совпадения
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности,
не той, про которую он вычитал в газетах, но той,
что у него была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие
чего он никогда
не увлекался и
не делал ошибок.
Казалось бы, ничего
не могло быть проще того, чтобы ему, хорошей породы, скорее богатому,
чем бедному человеку, тридцати двух лет, сделать предложение княжне Щербацкой; по всем вероятностям, его тотчас признали бы хорошею партией. Но Левин был влюблен, и поэтому ему казалось,
что Кити была такое совершенство
во всех отношениях, такое существо превыше всего земного, а он такое земное низменное существо,
что не могло быть и мысли о том, чтобы другие и она сама признали его достойным ее.
Вронский сказал Кити,
что они, оба брата, так привыкли
во всем подчиняться своей матери,
что никогда
не решатся предпринять что-нибудь важное,
не посоветовавшись с нею.
— Я
не во время, кажется, слишком рано, — сказал он, оглянув пустую гостиную. Когда он увидал,
что его ожидания сбылись,
что ничто
не мешает ему высказаться, лицо его сделалось мрачно.
— Я
не знаю, — отвечал Вронский, — отчего это
во всех Москвичах, разумеется, исключая тех, с кем говорю, — шутливо вставил он, — есть что-то резкое. Что-то они всё на дыбы становятся, сердятся, как будто всё хотят дать почувствовать что-то…
Он извинился и пошел было в вагон, но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее —
не потому,
что она была очень красива,
не по тому изяществу и скромной грации, которые видны были
во всей ее фигуре, но потому,
что в выражении миловидного лица, когда она прошла мимо его, было что-то особенно ласковое и нежное.
Во время кадрили ничего значительного
не было сказано, шел прерывистый разговор то о Корсунских, муже и жене, которых он очень забавно описывал, как милых сорокалетних детей, то о будущем общественном театре, и только один раз разговор затронул ее за живое, когда он спросил о Левине, тут ли он, и прибавил,
что он очень понравился ему.
То,
что он
во время кадрили
не пригласил ее на мазурку,
не тревожило ее.
Во-первых, с этого дня он решил,
что не будет больше надеяться на необыкновенное счастье, какое ему должна была дать женитьба, и вследствие этого
не будет так пренебрегать настоящим.
— Ах,
не слушал бы! — мрачно проговорил князь, вставая с кресла и как бы желая уйти, но останавливаясь в дверях. — Законы есть, матушка, и если ты уж вызвала меня на это, то я тебе скажу, кто виноват
во всем: ты и ты, одна ты. Законы против таких молодчиков всегда были и есть! Да-с, если бы
не было того,
чего не должно было быть, я — старик, но я бы поставил его на барьер, этого франта. Да, а теперь и лечите, возите к себе этих шарлатанов.
Он знал очень хорошо,
что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и
во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье,
что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда
не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.
— Входить
во все подробности твоих чувств я
не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое,
что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана
не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
На мгновение лицо ее опустилось, и потухла насмешливая искра
во взгляде; но слово «люблю» опять возмутило ее. Она подумала: «любит? Разве он может любить? Если б он
не слыхал,
что бывает любовь, он никогда и
не употреблял бы этого слова. Он и
не знает,
что такое любовь».
— Оттого,
что я лакею
не подам руки, а лакей
во сто раз лучше.
Он уже входил, ступая
во всю ногу, чтобы
не шуметь, по отлогим ступеням террасы, когда вдруг вспомнил то,
что он всегда забывал, и то,
что составляло самую мучительную сторону его отношений к ней, — ее сына с его вопрошающим, противным, как ему казалось, взглядом.
Присутствие этого ребенка вызывало
во Вронском и в Анне чувство, подобное чувству мореплавателя, видящего по компасу,
что направление, по которому он быстро движется, далеко расходится с надлежащим, но
что остановить движение
не в его силах,
что каждая минута удаляет его больше и больше от должного направления и
что признаться себе в отступлении — всё равно,
что признаться в погибели.
Сколько раз
во время своей восьмилетней счастливой жизни с женой, глядя на чужих неверных жен и обманутых мужей, говорил себе Алексей Александрович: «как допустить до этого? как
не развязать этого безобразного положения?» Но теперь, когда беда пала на его голову, он
не только
не думал о том, как развязать это положение, но вовсе
не хотел знать его,
не хотел знать именно потому,
что оно было слишком ужасно, слишком неестественно.
Жизнь эта открывалась религией, но религией,
не имеющею ничего общего с тою, которую с детства знала Кити и которая выражалась в обедне и всенощной
во Вдовьем Доме, где можно было встретить знакомых, и в изучении с батюшкой наизусть славянских текстов; это была религия возвышенная, таинственная, связанная с рядом прекрасных мыслей и чувств, в которую
не только можно было верить, потому
что так велено, но которую можно было любить.
Но Кити в каждом ее движении, в каждом слове, в каждом небесном, как называла Кити, взгляде ее, в особенности
во всей истории ее жизни, которую она знала чрез Вареньку,
во всем узнавала то, «
что было важно» и
чего она до сих пор
не знала.
—…мрет без помощи? Грубые бабки замаривают детей, и народ коснеет в невежестве и остается
во власти всякого писаря, а тебе дано в руки средство помочь этому, и ты
не помогаешь, потому
что, по твоему, это
не важно. И Сергей Иванович поставил ему дилемму: или ты так неразвит,
что не можешь видеть всего,
что можешь сделать, или ты
не хочешь поступиться своим спокойствием, тщеславием, я
не знаю
чем, чтоб это сделать.
Не понимая,
что это и откуда, в середине работы он вдруг испытал приятное ощущение холода по жарким вспотевшим плечам. Он взглянул на небо
во время натачиванья косы. Набежала низкая, тяжелая туча, и шел крупный дождь. Одни мужики пошли к кафтанам и надели их; другие, точно так же как Левин, только радостно пожимали плечами под приятным освежением.
И действительно, Левин никогда
не пивал такого напитка, как эта теплая вода с плавающею зеленью и ржавым от жестяной брусницы вкусом. И тотчас после этого наступала блаженная медленная прогулка с рукой на косе,
во время которой можно было отереть ливший пот, вздохнуть полною грудью и оглядеть всю тянущуюся вереницу косцов и то,
что делалось вокруг, в лесу и в поле.
Положение казалось безвыходным. Но в доме Облонских, как и
во всех семейных домах, было одно незаметное, но важнейшее и полезнейшее лицо — Матрена Филимоновна. Она успокоивала барыню, уверяла ее,
что всё образуется (это было ее слово, и от нее перенял его Матвей), и сама,
не торопясь и
не волнуясь, действовала.
Дарья Александровна выглянула вперед и обрадовалась, увидав в серой шляпе и сером пальто знакомую фигуру Левина, шедшего им навстречу. Она и всегда рада ему была, но теперь особенно рада была,
что он видит ее
во всей ее славе. Никто лучше Левина
не мог понять ее величия.
Они
не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил всё,
что было
во мне живого,
что он ни разу и
не подумал о том,
что я живая женщина, которой нужна любовь.
Прочтя письмо, он поднял на нее глаза, и
во взгляде его
не было твердости. Она поняла тотчас же,
что он уже сам с собой прежде думал об этом. Она знала,
что,
что бы он ни сказал ей, он скажет
не всё,
что он думает. И она поняла,
что последняя надежда ее была обманута. Это было
не то,
чего она ждала.
— И я
не один, — продолжал Левин, — я сошлюсь на всех хозяев, ведущих рационально дело; все, зa редкими исключениями, ведут дело в убыток. Ну, вы скажите,
что̀ ваше хозяйство — выгодно? — сказал Левин, и тотчас же
во взгляде Свияжского Левин заметил то мимолетное выражение испуга, которое он замечал, когда хотел проникнуть далее приемных комнат ума Свияжского.
Что же касалось до предложения, сделанного Левиным, — принять участие, как пайщику, вместе с работниками
во всем хозяйственном предприятии, — то приказчик на это выразил только большое уныние и никакого определенного мнения, а тотчас заговорил о необходимости на завтра свезти остальные снопы ржи и послать двоить, так
что Левин почувствовал,
что теперь
не до этого.
Левин говорил то,
что он истинно думал в это последнее время. Он
во всем видел только смерть или приближение к ней. Но затеянное им дело тем более занимало его. Надо же было как-нибудь доживать жизнь, пока
не пришла смерть. Темнота покрывала для него всё; но именно вследствие этой темноты он чувствовал,
что единственною руководительною нитью в этой темноте было его дело, и он из последних сил ухватился и держался за него.
Что?
Что такое страшное я видел
во сне? Да, да. Мужик — обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего
не было
во сне, ― cказал он себе. ― Но отчего же это было так ужасно?» Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые призносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.
— Да я был в Германии, в Пруссии,
во Франции, в Англии, но
не в столицах, а в фабричных городах, и много видел нового. И рад,
что был.
Они уважали друг друга, но почти
во всем были совершенно и безнадежно несогласны между собою —
не потому, чтоб они принадлежали к противоположным направлениям, но именно потому,
что были одного лагеря (враги их смешивали в одно), но в этом лагере они имели каждый свой оттенок.
Сначала, когда говорилось о влиянии, которое имеет один народ на другой, Левину невольно приходило в голову то,
что он имел сказать по этому предмету; но мысли эти, прежде для него очень важные, как бы
во сне мелькали в его голове и
не имели для него теперь ни малейшего интереса.
— Дарья Александровна! — сказал он, теперь прямо взглянув в доброе взволнованное лицо Долли и чувствуя,
что язык его невольно развязывается. — Я бы дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно. Когда я сомневался, мне было тяжело, но легче,
чем теперь. Когда я сомневался, то была надежда; но теперь нет надежды, и я всё-таки сомневаюсь
во всем. Я так сомневаюсь
во всем,
что я ненавижу сына и иногда
не верю,
что это мой сын. Я очень несчастлив.
Необыкновенно было то,
что его все
не только любили, но и все прежде несимпатичные, холодные, равнодушные люди восхищаясь им, покорялись ему
во всем, нежно и деликатно обходились с его чувством и разделяли его убеждение,
что он был счастливейшим в мире человеком, потому
что невеста его была верх совершенства.
Он увидал ее всю
во время ее болезни, узнал ее душу, к ему казалось,
что он никогда до тех пор
не любил ее.
Ошибка, сделанная Алексеем Александровичем в том,
что он, готовясь на свидание с женой,
не обдумал той случайности,
что раскаяние ее будет искренно и он простит, а она
не умрет, — эта ошибка через два месяца после его возвращения из Москвы представилась ему
во всей своей силе.
Присутствие княгини Тверской, и по воспоминаниям, связанным с нею, и потому,
что он вообще
не любил ее, было неприятно Алексею Александровичу, и он пошел прямо в детскую. В первой детской Сережа, лежа грудью на столе и положив ноги на стул, рисовал что-то, весело приговаривая. Англичанка, заменившая
во время болезни Анны француженку, с вязаньем миньярдиз сидевшая подле мальчика, поспешно встала, присела и дернула Сережу.
Я
не виню вас, и Бог мне свидетель,
что я, увидев вас
во время вашей болезни, от всей души решился забыть всё,
что было между нами, и начать новую жизнь.
—
Во всяком положении есть выход, — сказал, вставая и оживляясь, Степан Аркадьич. — Было время, когда ты хотел разорвать… Если ты убедишься теперь,
что вы
не можете сделать взаимного счастия…
То,
что он теперь, искупив пред мужем свою вину, должен был отказаться от нее и никогда
не становиться впредь между ею с ее раскаянием и ее мужем, было твердо решено в его сердце; но он
не мог вырвать из своего сердца сожаления о потере ее любви,
не мог стереть в воспоминании те минуты счастия, которые он знал с ней, которые так мало ценимы им были тогда и которые
во всей своей прелести преследовали его теперь.
И поэтому,
не будучи в состоянии верить в значительность того,
что он делал, ни смотреть на это равнодушно, как на пустую формальность,
во всё время этого говенья он испытывал чувство неловкости и стыда, делая то,
чего сам
не понимает, и потому, как ему говорил внутренний голос, что-то лживое и нехорошее.
Во время службы он то слушал молитвы, стараясь приписывать им значение такое, которое бы
не расходилось с его взглядами, то, чувствуя,
что он
не может понимать и должен осуждать их, старался
не слушать их, а занимался своими мыслями, наблюдениями и воспоминаниями, которые с чрезвычайною живостью
во время этого праздного стояния в церкви бродили в его голове.
— Я
во всем сомневаюсь. Я сомневаюсь иногда даже в существовании Бога, — невольно сказал Левин и ужаснулся неприличию того,
что он говорил. Но на священника слова Левина
не произвели, как казалось, впечатления.
Но особенно понравилось ему то,
что она тотчас же, как бы нарочно, чтобы
не могло быть недоразумений при чужом человеке, назвала Вронского просто Алексеем и сказала,
что они переезжают с ним
во вновь нанятый дом, который здесь называют палаццо.
Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрачными залами, увешанными картинами, — палаццо этот, после того как они переехали в него, самою своею внешностью поддерживал
во Вронском приятное заблуждение,
что он
не столько русский помещик, егермейстер без службы, сколько просвещенный любитель и покровитель искусств, и сам — скромный художник, отрекшийся от света, связей, честолюбия для любимой женщины.
Во всем,
что он писал и написал, он видел режущие ему глаза недостатки, происходившие от неосторожности, с которою он снимал покровы, и которых он теперь уже
не мог исправить,
не испортив всего произведения.
Больной страдал всё больше и больше, в особенности от пролежней, которые нельзя уже было залечить, и всё больше и больше сердился на окружающих, упрекая их
во всем и в особенности за то,
что ему
не привозили доктора из Москвы.
— Я понимаю, друг мой, — сказала графиня Лидия Ивановна. — Я всё понимаю. Помощь и утешение вы найдете
не во мне, но я всё-таки приехала только затем, чтобы помочь вам, если могу. Если б я могла снять с вас все эти мелкие унижающие заботы… Я понимаю,
что нужно женское слово, женское распоряжение. Вы поручаете мне?
— Скажи,
что ответа
не будет, — сказала графиня Лидия Ивановна и тотчас, открыв бювар, написала Алексею Александровичу,
что надеется видеть его в первом часу на поздравлении
во дворце.