Неточные совпадения
С
внешней, позитивно-научной точки зрения огромные русские пространства представляются географическим фактором русской
истории.
Жизнь историческая, национальная, задачи
истории, борьба народов и царств, великие исторические люди — все это казалось Л. Толстому несущественным, нереальным, обманчивой и
внешней оболочкой жизни.
Весь петербургский период русской
истории стоял под знаком внутреннего и
внешнего влияния немцев.
Старая ссора в славянской семье, ссора русских с поляками, не может быть объяснена лишь
внешними силами
истории и
внешними политическими причинами.
Империализм с его колониальной политикой есть одно из
внешних выражений этого неотвратимого движения
истории.
Я делал вид, что нахожусь в этих реальностях
внешнего мира,
истории, общества, хотя сам был в другом месте, в другом времени, в другом плане.
Это входило у меня в привычку. Когда же после Тургенева и других русских писателей я прочел Диккенса и «
Историю одного города» Щедрина, — мне показалось, что юмористическая манера должна как раз охватить и
внешние явления окружающей жизни, и их внутренний характер. Чиновников, учителей, Степана Яковлевича, Дидонуса я стал переживать то в диккенсовских, то в щедринских персонажах.
Этот же хаос Тютчев чувствует и за
внешними покровами
истории и предвидит катастрофы. Он не любит революцию и не хочет ее, но считает ее неизбежной. Русской литературе свойствен профетизм, которого нет в такой силе в других литературах. Тютчев чувствовал наступление «роковых минут»
истории. В стихотворении, написанном по совсем другому поводу, есть изумительные строки...
Внешние и грубые формы зла постепенно отмирают в
истории, и прогрессисты справедливо провидят в будущем уничтожение этого первобытного зла.
Социализм и анархизм — предельные этапы новой
истории, последние соблазны человечества, и страшны они своим
внешним сходством с формами новой теократии, призванной окончательно разрешить проблемы хлеба и власти, всех насытить и освободить.
Прогрессисты видят
внешнюю цель
истории и не замечают внутренней ее драмы, которая все более и более обостряется.
Петр по своему воспитанию и по коренным убеждениям принадлежал своему времени и народу; он не был в нашей
истории явлением
внешним и чуждым.
Даже по самым
внешним приемам, по расположению статей, примечаний и приложений, по манере изображения частных событий, — ни одна из исторических книг не напоминала нам так живо Карамзина, как «
История Петра» г. Устрялова.
Не за тем оставил человек дикие леса и пустыни; не за тем построил великолепные грады и цветущие села, чтобы жить в них опять как в диких лесах, не знать покоя и вечно ратоборствовать не только с
внешними неприятелями, но и с согражданами; что же другое представляет нам
История Республик?
Маня Мендель приобрела манеры и
внешний лоск ее матери; ее учили языкам,
истории и еще кое-чему русские учителя, но и только.
Наблюдения над
историею духовного развитии человека несомненно подтверждают мнение Бока, показывая, что чем менее
внешних впечатлений получал человек, тем менее, уже круг его понятий, а вследствие того — ограниченнее и способность суждения.
Цель этого рода романа — оживить мертвую букву летописного сказания, вдохнуть живую душу в мертвый скелет подобранных фактов, осветить лучом поэтического разумения исторически темную эпоху, представить частную внутреннюю жизнь общества, о котором
история рассказывает нам только
внешние события и отношения.
Имея летописи, которых ранним появлением, добросовестностью и основательностью в отношении к
внешним фактам имеем право гордиться пред другими народами, мы, однако же, не имеем ничего, что бы объяснило нам самый внутренний смысл всех явлений нашей
истории, осветило бы все наши недоумения касательно их связи, причин и характера.
В
истории философии понятию веры придается иногда расширенное гносеологическое значение, этим именем называется всякая интуиция, установляющая транссубъективное бытие, —
внешнего ли мира или чужого «я».
Что таинства эти не оставались одной
внешней символикой, но были и некоторым мистическим действом, переживались религиозно, в этом не может быть никакого сомнения, — вне этого предположения вся
история религии превращается в нелепость или парадокс.
Онтология
истории и есть церковная
история, конечно, не
внешняя «
история церкви», как учреждения, но внутреннее свершение ее судеб.
Во внутреннем личность обретает свой образ через образ Божий, через проникновение человеческого божественным, во
внешнем осуществление правды означает подчинение мира, общества,
истории образу личности, проникновение личностью.
Семевский был уже удален из университета. Русскую
историю читал образцово-бездарный Е. Е. Замысловский, новую — блестящий Н. И. Кареев; однако за
внешним блеском его лекции угнетала внутренняя их пресность и водянистость. И меня Кареев совсем не привлекал. Было все равно. Я взял тему для кандидатской диссертации у Замысловского — «Известия Татищева, относящиеся к четырнадцатому веку».
Вскоре после мира с Турцией открылась война с Польшей. Падение Польши, как мы уже имели случай заметить, назревало давно, оно было намечено ходом
истории как в собственном, так и в соседних государствах, и во второй половине XVIII века исход зависел уже только от группировки
внешних обстоятельств. Польша сделалась ареной борьбы иностранных государств за преобладание, и правящий класс сам разделался на соответствующие партии.
Без учения, без наставлений, руководимый только природным умом, он держался мудрых правил во
внешней и внутренней политике, силою и храбростью восстановляя свободу и целость России, губя царство Батыево, тесня, обрывая Литву, сокрушая вольность новгородскую, захватывая уделы, расширяя московские владения до пустынь Сибирских и Норвежской Лапландии [Н. М. Карамзин. «
История Государства Российского». Т. VI.].
Тогда только понятна становится трагическая двойственность христианства в
истории, нерелигиозность его
внешней христианской
истории.
Несмотря на такое ненормальное положение главы государства, несмотря на такую беспримерную в
истории изолированность царя от «земли», царь этот еще не слабел в делах войн и
внешней политики и еще продолжал являться с блеском и величием в отношении к другим державам.
Но, как в астрономии новое воззрение говорило: «правда, мы не чувствуем движения земли, но, допустив ее неподвижность, мы приходим к бессмыслице; допустив же движение, которого мы не чувствуем, мы приходим к законам», так и в
истории новое воззрение говорит: «правда, мы не чувствуем нашей зависимости, но, допустив нашу свободу, мы приходим к бессмыслице; допустив же свою зависимость от
внешнего мира, времени и причин, приходим к законам».
История рассматривает проявления свободы человека в связи с
внешним миром во времени и в зависимости от причин, т. е. определяет эту свободу законами разума, и потому
история только на столько есть наука, на сколько эта свобода определена этими законами.
Если бы
история имела дело с
внешними явлениями, постановление этого простого и очевидного закона было бы достаточно, и мы бы кончили наше рассуждение. Но закон
истории относится к человеку. Частица материи не может сказать нам, что она вовсе не чувствует потребности притягиванья и отталкиванья, и что это неправда; человек же, который есть предмет
истории, прямо говорит: я свободен и потому не подлежу законам.
Ночь метафизичнее, онтологичнее дня. Дневной покров не только в природе, но и в
истории непрочен, он легко скрывается, в нем нет глубины. И весь смысл нашей эпохи, столь несчастливой для
внешней жизни отдельных людей, в обнажении бездны бытия, в стоянии лицом к лицу перед первоосновой жизни, в раскрытии «наследья рокового». Это и означает вступление в ночь...
Старый мир, который рушится и к которому не должно быть возврата, и есть мир новой
истории с его рационалистическим просвещением, с его индивидуализмом и гуманизмом, с его либерализмом и демократизмом, с его блестящими национальными монархиями и империалистической политикой, с его чудовищной индустриально-капиталистической системой хозяйства, с его могущественной техникой и
внешними завоеваниями и успехами, с безудержной и безграничной похотью жизни, с его безбожием и бездушием, с разъяренной борьбой классов и социализмом как увенчанием всего пути новой
истории.
Нам предстоит несомненный факт: в новой
истории, гордой своим прогрессом, центр тяжести жизни перемещается из духовной сферы в материальную, из внутренней во
внешнюю жизнь, общество становится все менее религиозным.