Неточные совпадения
Такое мнение, весьма лестное для
гостя, составилось
о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство
гостя и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж,
о котором читатель скоро
узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.
Стараясь быть незамеченным, я шмыгнул в дверь залы и почел нужным прохаживаться взад и вперед, притворившись, что нахожусь в задумчивости и совсем не
знаю о том, что приехали
гости. Когда
гости вышли на половину залы, я как будто опомнился, расшаркался и объявил им, что бабушка в гостиной. Г-жа Валахина, лицо которой мне очень понравилось, в особенности потому, что я нашел в нем большое сходство с лицом ее дочери Сонечки, благосклонно кивнула мне головой.
Решившись, с свойственною ему назойливостью, поехать в деревню к женщине, которую он едва
знал, которая никогда его не приглашала, но у которой, по собранным сведениям,
гостили такие умные и близкие ему люди, он все-таки робел до мозга костей и, вместо того чтобы произнести заранее затверженные извинения и приветствия, пробормотал какую-то дрянь, что Евдоксия, дескать, Кукшина прислала его
узнать о здоровье Анны Сергеевны и что Аркадий Николаевич тоже ему всегда отзывался с величайшею похвалой…
— Не
знаю, — ответил Самгин, невольно поталкивая
гостя к двери, поспешно думая, что это убийство вызовет новые аресты, репрессии, новые акты террора и, очевидно, повторится пережитое Россией двадцать лет тому назад. Он пошел в спальню, зажег огонь, постоял у постели жены, — она спала крепко, лицо ее было сердито нахмурено. Присев на кровать свою, Самгин вспомнил, что, когда он сообщил ей
о смерти Маракуева, Варвара спокойно сказала...
Из рассказов отца, матери, бабушки
гостям Клим
узнал о себе немало удивительного и важного: оказалось, что он, будучи еще совсем маленьким, заметно отличался от своих сверстников.
Но все еще он не завоевал себе того спокойствия, какое налагала на него Вера: ему бы надо уйти на целый день, поехать с визитами, уехать
гостить на неделю за Волгу, на охоту, и забыть
о ней. А ему не хочется никуда: он целый день сидит у себя, чтоб не встретить ее, но ему приятно
знать, что она тут же в доме. А надо добиться, чтоб ему это было все равно.
После обеда нас повели в особые галереи играть на бильярде. Хозяин и некоторые
гости,
узнав, что мы собираемся играть русскую, пятишаровую партию, пришли было посмотреть, что это такое, но как мы с Посьетом в течение получаса не сделали ни одного шара, то они постояли да и ушли, составив себе, вероятно, не совсем выгодное понятие
о русской партии.
Все были не только ласковы и любезны с Нехлюдовым, но, очевидно, были рады ему, как новому и интересному лицу. Генерал, вышедший к обеду в военном сюртуке, с белым крестом на шее, как с старым знакомым, поздоровался с Нехлюдовым и тотчас же пригласил
гостей к закуске и водке. На вопрос генерала у Нехлюдова
о том, что он делал после того, как был у него, Нехлюдов рассказал, что был на почте и
узнал о помиловании того лица,
о котором говорил утром, и теперь вновь просит разрешения посетить тюрьму.
— Ну, что ваша рыбка? — спрашивал Половодов, не
зная,
о чем ему говорить с своим
гостем.
Этикет требовал, чтобы
гости первыми нарушили молчание. Дерсу
знал это и потому спросил его
о дороге и
о глубине выпавшего снега. Разговор завязался.
Узнав, кто мы и откуда идем, удэгеец сказал, что ему известно было, что мы должны спуститься по Иману, — об этом он услыхал от своих сородичей, живущих ниже по реке, — и что там, внизу, нас давно уже ожидают. Это известие очень меня удивило.
— Теперь мать только распоясывайся! — весело говорил брат Степан, — теперь, брат,
о полотках позабудь — баста! Вот они, пути провидения! Приехал дорогой
гость, а у нас полотки в опалу попали. Огурцы промозглые, солонина с душком — все полетит в застольную! Не миновать, милый друг, и на Волгу за рыбой посылать, а рыбка-то кусается! Дед — он пожрать любит — это я
знаю! И сам хорошо ест, и другие чтоб хорошо ели — вот у него как!
Но вот наконец его день наступил. Однажды,
зная, что Милочка
гостит у родных, он приехал к ним и, вопреки обыкновению, не застал в доме никого посторонних. Был темный октябрьский вечер; комната едва освещалась экономно расставленными сальными огарками; старики отдыхали; даже сестры точно сговорились и оставили Людмилу Андреевну одну. Она сидела в гостиной в обычной ленивой позе и не то дремала, не то
о чем-то думала.
Плохо хозяину, который поздно
узнает о том, что гуси повадились летать на его хлеб; они съедят зерна, лоском положат высокую солому и сделают такую толоку, как будто тут паслось мелкое стадо. Если же хозяин
узнает во-время, то разными средствами может отпугать незваных
гостей.
— Па-аслушайте, господин Мышкин, — визжал Ипполит, — поймите, что мы не дураки, не пошлые дураки, как думают, вероятно,
о нас все ваши
гости и эти дамы, которые с таким негодованием на нас усмехаются, и особенно этот великосветский господин (он указал на Евгения Павловича), которого я, разумеется, не имею чести
знать, но
о котором, кажется, кое-что слышал…
Остальные
гости, которых было, впрочем, немного (один жалкий старичок учитель, бог
знает для чего приглашенный, какой-то неизвестный и очень молодой человек, ужасно робевший и все время молчавший, одна бойкая дама, лет сорока, из актрис, и одна чрезвычайно красивая, чрезвычайно хорошо и богато одетая и необыкновенно неразговорчивая молодая дама), не только не могли особенно оживить разговор, но даже и просто иногда не
знали,
о чем говорить.
Таким образом, появление князя произошло даже кстати. Возвещение
о нем произвело недоумение и несколько странных улыбок, особенно когда по удивленному виду Настасьи Филипповны
узнали, что она вовсе и не думала приглашать его. Но после удивления Настасья Филипповна выказала вдруг столько удовольствия, что большинство тотчас же приготовилось встретить нечаянного
гостя и смехом, и весельем.
Вечером этого рокового дня у баушки Лукерьи сидел в
гостях Кишкин и удушливо хихикал, потирая руки от удовольствия. Он
узнал проездом
о науке Петра Васильича и нарочно завернул к старухе.
Это еще последнее дело, а
знаешь ли ты, Наташа… (
о боже, да ведь ты все это
знаешь!)
знаешь ли, что князь заподозрил твоего отца и мать, что они сами, нарочно, сводили тебя с Алешей, когда Алеша
гостил у вас в деревне?
И что же! несмотря на прозрение, барина сейчас же начала угнетать тоска:"Куда я теперь денусь? Все был Иван Фомич — и вдруг его нет! все у него на руках было; все он
знал, и подать и принять;
знал привычки каждого
гостя, чем кому угодить, — когда все это опять наладится?"И долго тосковал барин, долго пересчитывал оставшуюся после Ивана Фомича посуду, белье, вспоминал
о каких-то исчезнувших пиджаках, галстухах, жилетах; но наконец махнул рукой и зажил по-старому.
— А что, господа! — обращается он к
гостям, — ведь это лучшенькое из всего, что мы испытали в жизни, и я всегда с благодарностью вспоминаю об этом времени. Что такое я теперь? — "Я
знаю, что я ничего не
знаю", — вот все, что я могу сказать
о себе. Все мне прискучило, все мной испытано — и на дне всего оказалось — ничто! Nichts! А в то золотое время земля под ногами горела, кровь кипела в жилах… Придешь в Московский трактир:"Гаврило! селянки!" — Ах, что это за селянка была! Маня, помнишь?
Ему было тогда семь лет… Успех этих стихов льстил его самолюбию. Когда у матери случались
гости, она всегда уговаривала сына: «Алеша, Алеша, прочитай нам „Скорее,
о птички“. И по окончании декламации
гости со вздохом говорили: „Замечательно! удивительно! А ведь, кто
знает, может быть, из него будущий Пушкин выйдет“.
—
О поручении вы прибавили, — резко заметил
гость, — поручения совсем не бывало, а Верховенского я, вправде,
знаю. Оставил в X—ской губернии, десять дней пред нами.
Но на этот раз он преодолел себя и повел ласковые речи с Софьей Николавной: прежде всего расспросил
о здоровье любезного свата Николая Федоровича; искренне пожалел,
узнав, что он слабеет час от часу, и прибавил, что «не станет долго задерживать в Багрове дорогих своих
гостей».
Любонька в людской, если б и
узнала со временем
о своем рождении, понятия ее были бы так тесны, душа спала бы таким непробудимым сном, что из этого ничего бы не вышло; вероятно, Алексей Абрамович, чтобы вполне примириться с совестью, дал бы ей отпускную и, может быть, тысячу-другую приданого; она была бы при своих понятиях чрезвычайно счастлива, вышла бы замуж за купца третьей гильдии, носила бы шелковый платок на макушке, пила бы по двенадцати чашек цветочного чая и народила бы целую семью купчиков; иногда приходила бы она в
гости к дворечихе Негрова и видела бы с удовольствием, как на нее с завистью смотрят ее бывшие подруги.
О Татьяне изредка доходили вести; он
знал, что она вместе с своею теткой поселилась в своем именьице, верстах в двухстах от него, живет тихо, мало выезжает и почти не принимает
гостей, — а впрочем, покойна и здорова. Вот однажды в прекрасный майский день сидел он у себя в кабинете и безучастно перелистывал последний нумер петербургского журнала; слуга вошел к нему и доложил
о приезде старика-дяди.
Из присутствовавших за столом немногие
знали о революционной деятельности Шведевенгера: из труппы — только Писарев, Стрепетова, Глама, суфлер Н. А. Корнев; а из
гостей — С. А. Юрьев, седобородый, волосатый, подслеповатый, похожий на невыспавшегося Зевса переводчик пьесы «Фуэнте Овехуна» Лопе де Вега, нотариус И. А. Маурин — свой человек при театре Бренко, другой нотариус, Орлов, бежавший впоследствии в Швейцарию в связи с «первым марта», и адвокат Иогихес.
И в результате выходило совсем не то, что я ожидал, поступая в лакеи; всякий день этой моей новой жизни оказывался пропащим и для меня и для моего дела, так как Орлов никогда не говорил
о своем отце, его
гости — тоже, и
о деятельности известного государственного человека я
знал только то, что удавалось мне, как и раньше, добывать из газет и переписки с товарищами.
Эти
гости были здесь так оживлены и веселы, что им показалось, будто княгиня Варвара Никаноровна просидела со своею гостьею у дочери всего одну минуту, но зато при возвращении их никто бы не
узнал: ни эту хозяйку, ни эту гостью, — даже ассистентки графини сморщились, как сморчки, и летели за графинею, которая пронеслась стремглав и, выкатив за порог гостиной, обернулась, обшаркнула
о ковер подошву и сказала...
Она сдалась более на просьбы крестьян и, «чтобы им не было худо», осталась в Протозанове «в
гостях у сыновей» и жила просто, кушая вместе с Ольгою самое простое кушанье Ольгиного приготовления, ни
о каких вопросах общего государственного управления не хотела
знать и умерла спокойно, с твердостью, и даже шутила, что теперь опять ничего не боится и что Фотий на нее, наверное, больше грозиться не будет.
Бабушку в этот свой первый приезд в Протозаново наш чудак не видал: они, конечно,
знали нечто друг
о друге по слухам, но свидеться им не приходилось. В этот раз бабушке тоже было не до свидания с
гостем, потому что княгиня занялась больным и даже не имела времени обстоятельно вникнуть, кем он спасен и доставлен. Но зато, похоронив Грайворону, она сию же минуту откомандировала Патрикея к Рогожину отблагодарить его и просить к княгине
погостить и хлеба-соли откушать.
Предводитель прыснул,
гости померли со смеху, а я уж и сам не помню, как бросился вон из дверей, как ударился лбом
о притолку, как наткнулся теперь на вас — ничего не
знаю!
Доступ к Домне Осиповне, особенно с тех пор, как она вышла замуж, сделался еще труднее; графа сначала опросил швейцар и дал
знать звонком
о прибывшем
госте наверх, оттуда сошедший лакей тоже опросил графа, который на все эти расспросы отвечал терпеливо: он привык дожидаться в передних!
Эту его особенность хорошо
знала Елена Петровна и в материнской гордости, чтобы не дать
гостю несправедливо подумать
о Саше, заставляла его взглянуть широко и прямо.
Гости поотошли в сторону от своих обыкновенных тем и говорили
о музыке или собственно бог
знает о чем говорили.
Пόд-вечер приехали
гости к Палицыну; Наталья Сергевна разрядилась в фижмы и парчевое платье, распудрилась и разрумянилась; стол в гостиной уставили вареньями, ягодами сушеными и свежими; Генадий Василич Горинкин, богатый сосед, сидел на почетном месте, и хозяйка поминутно подносила ему тарелки с сластями; он брал из каждой понемножку и важно обтирал себе губы; он был высокого росту, белокур, и вообще довольно ловок для деревенского жителя того века; и это потому быть может, что он служил в лейб-кампанцах; 25<-и> лет вышед в отставку, он женился и нажил себе двух дочерей и одного сына; — Борис Петрович занимал его разговорами
о хозяйстве,
о Москве и проч., бранил новое, хвалил старое, как все старики, ибо вообще, если человек сам стал хуже, то всё ему хуже кажется; — поздно вечером, истощив разговор, они не
знали, что начать; зевали в руку, вертелись на местах, смотрели по сторонам; но заботливый хозяин тотчас нашелся...
— Да, — сказал он, — теперь я начинаю понимать; кто-нибудь меня оклеветал перед вами, у меня столько врагов и особенно друзей, теперь понимаю, отчего намедни, когда я заезжал к вам, это было поутру, и я
знаю, что у вас были
гости, то меня не приняли;
о, конечно, я сам не буду искать вторично такого оскорбления.
Возвращение Смагина в злобинский дом было настоящим событием. Сам Тарас Ермилыч выскочил на подъезд и, когда
узнал о благополучном исходе объяснения с генералом, троекратно облобызал дорогого
гостя.
Смагин вернулся от генерала как раз к обеду.
Гости, конечно,
знали о его секретном поручении, и когда Тарас Ермилыч, встретив его, вернулся в столовую с веселым видом, все вздохнули свободнее: тучу пронесло мороком. Хозяин сразу повеселел, глянул на всех соколом и шепнул Савелию...
В деревне
узнали о приезде
гостей, и уже после обедни в избу набралось много народа.
Мужа нашла она в кабинете. Он сидел у стола и
о чем-то думал. Лицо его было строго, задумчиво и виновато. Это уж был не тот Петр Дмитрич, который спорил за обедом и которого
знают гости, а другой — утомленный, виноватый и недовольный собой, которого
знает одна только жена. В кабинет пришел он, должно быть, для того, чтобы взять папирос. Перед ним лежал открытый портсигар, набитый папиросами, и одна рука была опущена в ящик стола. Как брал папиросы, так и застыл.
Зашли разговоры
о том,
о сем, и Гаврила Маркелыч с удовольствием
узнал, что
гость его в самом деле сын московского богача Масляникова.
— Да вот вздумалось у Аграфены Петровны
погостить, — отвечал Петр Степаныч. — Ивана-то Григорьича дома нет, а я не
знал о том. Да наша хозяюшка такая ласковая, приветливая, хлебосольная, как и сам Иван Григорьич.
Покупки были сделаны, и приятельницы на другой же день поехали домой.
Узнав о тяжкой болезни Марка Данилыча, Сивковы не настаивали, чтобы Дуня, как следует по старым обычаям, осталась на сколько-нибудь
погостить у них.
— То-то и есть, Марко Данилыч, что мы только
о земном помышляем, а
о небесном совсем позабыли, да и
знать его не хотим, — сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только в
гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша жизнь ведь там.
Под эти слова еще человека два к Колышкину в
гости пришли, оба пароходные. Петр Степаныч ни того, ни другого не
знал. Завязался у них разговор
о погоде, стали разбирать приметы и судить по ним, когда на Волге начнутся заморозки и наступит конец пароходству. Марфа Михайловна вышла по хозяйству. Улучив минуту, Аграфена Петровна кивнула головой Самоквасову, а сама вышла в соседнюю комнату; он за нею пошел.
Бодростина выразила большое сожаление, что она, не
зная семейной тайны
гостя, упомянула
о случае, который навел его на печальные воспоминания.
Потолковав
о крахе банка и
о судьбе Петра Семеныча, Авдеев и его приятели отправились на пирог к знакомому, у которого в этот день была именинница жена. На именинах все
гости говорили только
о крахе банка. Авдеев горячился больше всех и уверял, что он давно уже предчувствовал этот крах и еще два года тому назад
знал, что в банке не совсем чисто. Пока ели пирог, он описал с десяток противозаконных операций, которые ему были известны.
Да и
о чем писать? С тех пор как она в Заводном, день за днем мелькают — и ни за что нельзя зацепиться. Спать можно сколько хочешь, пожалуй, хоть не одеваться, как следует, не носить корсета.
Гости — редки… Предводитель заезжает; но он такой противный — слюнявый и лысый — хоть и пристает с любезностями. Папа по делам часто уезжает в другое имение, в Кошелевку, где у него хутор; в городе тоже живет целыми неделями — Зачем? Она не
знает; кажется, он нигде не служит.
Интересно было бы
знать, какого мнения гг.
гости о нашей публике? Странная публика! Американцы выпили озеро Онтарио, англичане впрягали себя вместо лошадей, индейцы целой армией сторожили поезд, в котором она ехала, чтобы ограбить ее сокровища, а наша публика не хохочет, не плачет и аплодирует, точно озябла или держит свои руки в ватяных рукавицах.
Машенька поправила прическу, утерлась мокрым полотенцем и пошла в столовую. Там уже начали обедать… За одним концом стола сидела Федосья Васильевна, важная, с тупым, серьезным лицом, за другим — Николай Сергеич. По сторонам сидели
гости и дети. Обедать подавали два лакея во фраках и белых перчатках. Все
знали, что в доме переполох, что хозяйка в горе, и молчали. Слышны были только жеванье и стук ложек
о тарелки.